Инициатива «Один пояс и один путь» как институциональный проект и сдвиг структуры исходящих прямых иностранных инвестиций Китая

Введение

Важным событием последних десятилетий стало становление Китая одним из экономических и научно-технологических лидеров мировой экономики, особенно ввиду того значения, которое он приобрел в глобальной торговле и в международных потоках прямых иностранных инвестиций (ПИИ). [4, с.182-183] В свою очередь в последние годы стал широко известен предложенный китайским руководством в 2013 г. глобальный концептуальный проект, известный как инициатива «Один пояс и один путь», сокращенно инициатива «Пояса и пути». Указанные факты делают тему этой статьи – исследование инициативы «Один пояс и один путь» как институционального проекта и изучение сдвига структуры исходящих прямых иностранных инвестиций Китая крайне актуальной для изучения.

Тема реализации инициативы «Пояса и пути» привлекает внимание значительного числа исследователей, среди которых можно отметить таких авторов, как таких авторов, как Абрамкина М.С. [1], Белова И.Н. и Егорычева Е.А. [2], Бондаренко В.А. [4], Ван Б. [20], Ван Д. [21], Гарлик Д. [13], Глянц М.Г. и Росс Р.Дж. [6], Дакворт Э. [12], Лексютина Я.В. [6], Люй Хунин и Ван Чао [7], Ма Цз. [24], Мантаева Э.И. [5], Недопил К. [14], Рубинская Э.Д. [3], Цзян Ч. [26] и других. Практически всеми указанными авторами отмечается важное значение инициативы «Пояса и пути», объединившей в своих рамках около 150 стран и территорий мира, для развития мирового хозяйства.

В рамках указанной выше цели этого исследования были поставлены следующие задачи: рассмотреть особенности политики Китая по осуществлению исходящих прямых иностранных инвестиций, изучить институциональные особенности реализации инициативы «Один пояс и один путь», провести анализ изменения структуры исходящих прямых иностранных инвестиций Китая в последние годы. В качестве источниковой базы эта работа опирается на материалы указанных выше исследователей, а также на труды таких авторов, как Артур А.Б. [10] и Дэвид П.А. [11] и статистические данные и заявления, представленные различными органами исполнительной власти Китая.

Научная новизна результатов этого исследования во многом определяется аналитической комплексностью, использующей результаты исследований указанных выше авторов к реализации инициативы «Пояса и пути» и эмпирическому опыту осуществления китайских прямых иностранных инвестиций в Россию и другие страны и территории – участницы инициативы «Один пояс и один путь».

Результаты и обсуждение

Инициатива «Один пояс и один путь», выдвинутая в 2013 г., обычно рассматривается как программа инфраструктурного финансирования – совокупность проектов, объединенных географией и источником средств. В этом исследовании мы исходим из институционального подхода: инициатива «Пояса и пути» представляет собой институциональный проект, содержанием которого является перенос за рубеж правил, стандартов, контрактных моделей и расчетных механизмов Китая, а финансирование выступает не целью, а средством такого переноса. В этом мы солидаризируемся с присутствующей в отечественной и зарубежной литературе [2; 7; 8] точкой зрения об институциональном измерении инициативы, и считаем, что ее последовательное проведение позволяет получить два результата, существенных для настоящего исследования.

Во-первых, оно трансформирует инициативу из внешнего обстоятельства в наблюдаемый механизм изменения институциональной сопряженности, то есть объект, измеримый инструментами. Во-вторых, оно позволяет использовать динамику инициативы как естественный испытательный материл для различения между институциональной реформой как актом политики и институциональной трансформацией как процессом, критерием которого служит изменение поведения. Применительно к двум провозглашенным проектам инициативы: к малым и красивым» проектам (локальные, заметные для населения, с быстрым эффектом) и к «зеленому» развитию (низкоуглеродные технологии и т.д.) указанное выше различие демонстрирует противоположные результаты.

В указанном контексте следует раскрыть институциональную природу инициативы. Так, правовая форма инициативы определяет ее институциональные свойства и поэтому требует точной характеристики. По состоянию на конец июня 2023 г. Китай подписал более двухсот документов о сотрудничестве с более чем 150 странами и более чем 30 международными организациями. [23] Существенно, что подавляющее большинство этих документов представляет собой меморандумы о взаимопонимании и рамочные соглашения, не создающие обязательств, обеспеченных механизмом принуждения. С учетом авторского мнения о том, что правило без механизма принуждения к его соблюдению институтом не является, инициатива в ее договорной части институционально пуста, поскольку она не создает обязательств ни для КНР, ни для стран-участниц.

Из этого наблюдения не следует вывод о ее институциональной незначимости, а только то, что ее институциональное действие реализуется иными средствами. Так средств четыре, и все они относятся не к межгосударственному, а к проектному уровню. Первое – контрактные модели: типовые условия подряда, поставки оборудования, эксплуатации и разрешения споров, воспроизводимые от проекта к проекту, формируют устойчивую практику, которая приобретает свойства института именно через повторяемость. Второе – это технические стандарты, когда проектирование объекта по китайским нормам предопределяет последующие закупки оборудования, комплектующих и услуг по обслуживанию, создавая технологическую зависимость с длительным горизонтом, что составляет собой механизм, известный в экономической литературе как эффект блокировки. Третье – это механизм разрешения споров, а именно созданный в 2018 г. Китайский международный коммерческий суд и связанная с ним платформа медиации и арбитража, обеспечивают перенос споров в предсказуемый для китайской стороны формат. Четвертое – это расчетный контур: использование китайского юаня и системы трансграничных межбанковских платежей в расчетах по проектам создает инфраструктуру, которая не зависит от прежних каналов. Каждое из четырех средств действует на уровне отдельной сделки и поэтому не требует межгосударственных обязательств, их совокупность и составляет то, что нами обозначается как экспорт институциональных реформ.

Механизм технической стандартизации заслуживает отдельного пояснения, поскольку он наименее заметен и наиболее устойчив по своим последствиям. Выбор стандарта на стадии проектирования объекта – энергетического, транспортного, телекоммуникационного – предопределяет параметры всего последующего жизненного цикла, то есть номенклатуру запасных частей, требования к квалификации персонала, программное обеспечение систем управления и процедуры сертификации. Замена поставщика после ввода объекта в эксплуатацию требует не коммерческого решения, а частичной реконструкции, стоимость которой сопоставима с первоначальными вложениями. В экономической литературе этот эффект известен как блокировка на технологической траектории, [10; 11] и его отличительная особенность состоит в том, что он возникает без какого-либо принуждения (из рационального выбора на каждом отдельном шаге). Применительно к инициативе «Пояса и пути» это означает, что институциональное действие реализуется не через обязательства, принятые принимающим государством, а через технические решения, принятые исполнителем проекта. Для принимающей стороны отсюда следует практическое требование – институциональная экспертиза проекта должна включать оценку стандартизированных последствий наряду с оценкой финансовых условий, чего, к примеру действующие в России процедуры сопровождения инвестиционных проектов по всей видимости не предусматривают.

Можно отметить, что отдельного рассмотрения требует вопрос об отношениях инициативы с региональными интеграционными объединениями, поскольку, к примеру для России он имеет непосредственное практическое значение. Договорное оформление взаимодействия достигнуто соглашением о торгово-экономическом сотрудничестве между Евразийским экономическим союзом и его государствами-членами, с одной стороны, и Китайской Народной Республикой, с другой, подписанным в мае 2018 г. и вступившим в силу в октябре 2019 г. [9]

Существенно, что соглашение не является преференциальным, оно не предусматривает снижения тарифов, а устанавливает рамки сотрудничества по таможенным процедурам, техническим барьерам, санитарным и фитосанитарным мерам, защите интеллектуальной собственности и электронной торговле. Институциональное значение такой конструкции двойственно. С одной стороны, она создает многосторонний контур согласования, потенциально уравновешивающий асимметрию двухсторонних переговоров. Это обстоятельство детерминируется в специализированной литературе как основной аргумент в пользу сопряжения интеграционных проектов. [2; 7] С другой стороны, отсутствие тарифной компоненты означает, что соглашение не создает для инвестора измеримых экономических преимуществ и поэтому не влияет на порог инвестиционного решения непосредственно и его действие ограничено снижением процедурных издержек. Соглашение повышает оценку правового контура, не затрагивая ни платежно-расчетного, ни режимного, то есть, дает прирост по одному из шести измерений при неизменности остальных.

Такая конструкция обладает свойством, которое следует отметить особо, поскольку оно объясняет устойчивость инициативы к политической конъюнктуре: институциональное действие, реализуемое через проектную политику, не прекращается при охлаждении межгосударственных отношений. Обратной стороной является его ограниченность, поскольку правила распространяются лишь на тот контур, который охвачен проектами, и не создают общего режима. Для принимающей страны это означает, что взаимодействие с инициативой не порождает ни автоматических обязательств, ни автоматических гарантий, а результат определяется способностью реципиента формулировать собственные условия на уровне отдельных проектов, то есть качеством его собственных институтов сопровождения и экспертизы.

Количественная характеристика инициативы «Один пояс и один путь» в контексте осуществления ПИИ требует различения двух источников: официальной китайской статистики, учитывающей потоки прямых иностранных инвестиций по первой стране назначения, и проектных баз, фиксирующих объявленные и подтвержденные проекты. Оба источника необходимо предметно анализировать и их расхождение содержательно.

Согласно официальному статистическому бюллетеню, накопленный запас китайских прямых иностранных инвестиций в странах инициативы составил на конец 2024 г. 370,08 млрд. долл. США или 11,8% от совокупного объема накопленных исходящих ПИИ Китая, а годовой поток 55,99%, увеличившись на 22,9% и составив 26,5% от совокупного годового объема китайских исходящих ПИИ; годом ранее соответствующие показатели равнялись 334, 84 млрд. долл. США (11,3% накопленных исходящих ПИИ) и 40,71 млрд. долл. США (23% годового объема исходящих ПИИ КНР). [19]

Сопоставление двух пар величин обнаруживает существенную закономерность, а именно что доля стран и территорий – участниц инициативы «Пояса и пути» в годовом объеме китайских исходящих ПИИ более чем вдвое превышает их совокупную долю в накопленном объеме и растет быстрее. Экономический смысл этого расхождения состоит в том, что географический разворот китайского вывоза капитала – это процесс не завершенный, а идущий. Страны и территории – участницы инициативы поглощают все большую долю новых вложений, тогда как накопленный запас, сформированный преимущественно в предыдущие периоды, отражает прежнюю географию. Дополнительным подтверждением этого тезиса служит противоположная динамика по развитым странам: годовые объемы китайских прямых инвестиций в Европейский союз сокращаются: с 10,10 млрд. долл. США в 2020 г. до 7,86 млрд. долл. США в 2021 г., 6,90 млрд. долл. США в 2022 г., 6,48 млрд. долл. США в 2023 г. и 5,88 млрд. долл. США в 2024 г. [29]

Проектные оценки дают иную и во многом более информативную картину, поскольку фиксируют не только акционерные вложения, но и строительные контракты, а также позволяют наблюдать средний размер сделки. Например, по данным исследовательского центра, ведущего систематический мониторинг инициативы, совокупный объем китайского участия составил 92,4 млрд. долл. США в 2023 г., 121,8 млрд. долл. США в 2024 г. и 213,5 млрд. долл. США в 2025 г.; накопленным итогом за 2013-2025 гг. – 1,399 трлн. долл. США, из которых 837 млрд. долл. США приходится на строительные контракты и 561 млрд. долл. США на инвестиции. [14; 15; 16] Указанная динамика приведена в Таблице 1.

Таблица 1. Динамика китайского участия в инициативе «Один пояс и один путь» в 2023-2025 гг. (составлено автором на основании данных источников [14; 15; 16])

Относительно данных, представленных в Таблице 1, важно отметить, что с начала периода предоставления данных с 2024 г. методика сбора была изменена (порог включения проекта снижен), вследствие чего ряды до и после 2024 г. строго не сопоставимы, к примеру в отчете за 2023 г. сумма компонентов не совпадает с итогом.

Расхождение официальной и проектной оценок содержательно и не является дефектом источников. Официальная статистика фиксирует акционерные вложения, проходящие через платежный баланс и атрибутируемые по первой стране назначения, в то время как проектные базы фиксируют объявленные и подтвержденные проекты, включая подрядные работы. Разница между 50,99 млрд. долл. США официального годового объема потоков ПИИ в страны и территории -участницы инициативы «Пояса и пути» и 121,8 млрд. долл. США проектной оценки за 2024 г. представляет собой в основном строительно-подрядную компоненту, которая для принимающей страны означает сооружение объекта, а не приход инвестора. [29]

Важно отметить, что в рамках реализации инициативы «Один пояс и один путь» дважды объявлялось о смене собственных приоритетов. Первый поворот – к «малым и красивым» проектам. Курс был провозглашен в ноябре 2021 г. на третьем форуме по строительству «Пояса и пути», где было указано, что малые, но качественные проекты должны стать приоритетным направлением внешнего сотрудничества. Этот курс был подтвержден в октябре 2023 г. на третьем форму международного сотрудничества, где говорилось о согласованном продвижении как знаковых проектов, так и малых проектов улучшения жизни населения. [18; 25] Экономическое содержание курса состояло в отказе от гигантских инфраструктурных объектов с длительной окупаемостью в пользу небольших, быстро реализуемых и социально ориентированных вложений, в том числе по всей видимости как реакция на долговые проблемы стран – получателей, так и критику инициативы. Некоторое время динамика соответствовала объявленному курсу, поскольку средний размер строительных контрактов снизился до 394 млн. долл. США в 2023 г., что стало вторым минимальным значением с 2013 г. и на 22% ниже пика 2017 г. [14] Однако уже в 2024 г. средний контракт вырос до 498 млн. долл. США, а в 2025 г. средние размеры инвестиционных сделок и строительных контрактов достигли 939 и 964 млн. долл. США соответственно. В этой связи экспертное сообщество констатировало, что провозглашенный курс на «малые и красивые проекты» следует считать пройденным этапом. [15; 16]

Этот случай представляет собой чистый пример реформы без трансформации: политика объявлена на высшем уровне, воспроизведена в официальных документах и международной риторике, но изменения поведения экономических агентов за ней не последовало, а, напротив, наблюдаемая динамика развернулась в противоположном направлении в течение двух лет. Причина, насколько позволяют судить доступные данные, экономическая: крупные проекты последних лет носят преимущественно ресурсно-обеспечительный характер, то есть окупаются поставками добываемого сырья, поэтому не создают той долговой нагрузки на принимающую страну, из-за которой курс на уменьшение масштаба проектов был провозглашен. Получается, что объявленная реформа не выдержала столкновения с изменившейся экономикой проектов.

Второй анонсированный поворот – «зеленый». Курс был объявлен в сентябре 2021 г. в выступлении лидера КНР Си Цзиньпина на семьдесят шестой сессии Генеральной Ассамблеи ООН, где было заявлено, что Китай не будет строить новые угольные электростанции за рубежом, [17] и далее развернут в совместных руководящих мнениях Государственного комитета по делам развития и реформ, Министерства иностранных дел, Министерства экологии и окружающей среды и Министерства коммерции Китая от 28 марта 2022 г. о содействии зеленому развитию совместного строительства «Пояса и пути». [22]

Уточним, что обязательства по угольной генерации в его буквальной части соблюдаются, поскольку об угольных электростанциях с китайским участием после 2021 г. ничего не объявлялось. Однако, вовлеченность в угольную отрасль сохранилась через смежные звенья – добычу угля и инфраструктуру его транспортировки. [15] В отношении возобновляемой энергетики наблюдается устойчивый абсолютный рост: вложения в ветровую, солнечную энергетику и переработку отходов увеличились с 7 млрд. долл. США в 2023 г. до 11,8 млрд. долл. США в 2024 г. и 18,3 млрд. долл. США в 2025 г. [14; 15; 16] Однако в то же время относительная доля «зеленой» энергетики в энергетическом сегменте инициативы снизилась, поскольку вложения в нефтегазовый сектор выросли за тот же период с 24,3 до 71,5 млрд. долл. США, то есть почти втрое. [15; 16]

Второй случай, таким образом, представляет собой частичную трансформацию, поскольку поведение изменилось в той части, в которой обязательство было сформулировано и допускало проверку (строительство новых угольных станций), и не изменилось там, где формулировка оставляла пространство для толкования (смежные звенья угольной цепочки; соотношение между углеродной и возобновляемой энергетикой).

Сопоставление двух случаев позволяет сделать промежуточный вывод о том, что результативность институционального изменения определяется не уровнем, на котором оно провозглашено, и не широтой его официального провозглашения, а операциональностью формулировки и наличием механизма проверки соблюдения. Курс на «малые и красивые» проекты был сформулирован как ориентир без критерия и не состоялся, тогда как обязательство по угольной генерации было сформулировано как проверяемый запрет и состоялось в пределах данной формировки.

Отметим также, что отраслевая и пространственная (по странам и территориям – реципиентам ПИИ) перестройка китайских зарубежных вложений последних лет прослеживается по обоим типам источников и в целом согласована между ними. Официальная статистика фиксирует по китайским исходящим ПИИ в 2024 г. следующую отраслевую структуру: оптовая и розничная торговля – 40,346 млрд. долл. США (21%), лизинг и коммерческие услуги – 38,069 млрд. долл. США (19,8% при сокращении на 29,7%), обрабатывающая промышленность – 37,54 млрд. долл. США (19,5% при росте на 37,3%) финансы – 23,78 млрд. долл. США (12,4%), добыча полезных ископаемых – 21,26 млрд. долл. США (11,1% при росте на 115,2%); пять отраслей охватывают 83,8% потока. [27, таблица 11-20; 28, таблица 11-18]

Проектные данные подтверждают ту же направленность: рекордные объемы в металлургии и горнодобывающей промышленности (32,6 млрд. долл. США в 2025 г.) и в технологическом и обрабатывающем сегменте (28,7 млрд. долл. США), а также резкий рост энергетического сектора. [16] Географически основной прирост обеспечивают Африка, Ближний Восток, Юго-Восточная и Центральная Азия, тогда как вложения в развитые экономики сокращаются. Смысл этой перестройки состоит в том, что китайский вывоз капитала смещается в сторону обеспечения ресурсной базы и производственных цепочек. Данный сдвиг является институционально обусловленным: он воспроизводит категорию поощряемых направлений, установленную в 2017 г., и поэтому представляет собой не рыночную реакцию, а результат институциональной селекции. Для России это означает, что перспективы привлечения китайских ПИИ определяются прежде всего тем, в какой мере предлагаемые проекты соответствуют этой категории.

Положение России в китайской инвестиционной географии представлено в Таблице 2, построенной по официальным данным правительственных органов КНР.

Таблица 2. Китайские прямые иностранные инвестиции в России по данным официальной китайской статистики в 2016-2024 гг. (составлено автором по материалам источников [19; 29])

Поясним, что отрицательное значение (в 2019 и 2021 гг.) годовых объемов китайских ПИИ в экономику России означает превышение изъятий над новыми вложениями. Приведенные данные можно сопроводить следующими комментариями. Первое: накопленные объемы китайских исходящих ПИИ в российской экономике сокращались шесть лет подряд – с 14,21 млрд. долл. США в 2018 г. до 9,90 млрд. долл. США в 2022 г. При этом данное сокращение началось задолго до событий 2022 г. и происходило на фоне политического сближения двух стран. Это прямо опровергает распространенное объяснение слабости инвестиционного взаимодействия исключительно внешним давлением: снижение шло и в период, когда такого давления в нынешнем масштабе не существовало. Это указывает на институциональные, а не конъюнктурные причины. Второе: дважды за рассматриваемый период годовые объемы притока китайских ПИИ в Россию принимали отрицательные значения, то есть изъятие капитала превышало его вложения. Третье: доля России в накопленных объемах китайских исходящих ПИИ снизилась почти втрое: с 0,96% в 2016 г. до 0,36% в 2022-2023 гг. и остается, несмотря на рост 2024 г., вдвое ниже уровня 2016 г. Четвертое: 2024 г. дал резкий перелом, а именно накопленные объемы китайских исходящих ПИИ выросли на 47,7%, годовой объем китайских ПИИ в российскую экономику по данным китайского правительства достиг 4,274 млрд. долл. США, что вывело Россию на седьмое место среди направлений вывоза капитала по годовым объемам китайских исходящих ПИИ и на шестнадцатое по накопленным объемам китайских исходящих ПИИ, тогда как годом ранее по годовым объемам она не входила в первую двадцатку стран-реципиентов китайских ПИИ. [29]

Считаем, что интерпретация перелома 2024 г. требует осторожности, поскольку рост произошел с низкой базы и не показал восстановления предыдущих позиций. Он зафиксирован в статистике, ведущей учет по первой стране назначения, и поэтому нуждается в проверке на предмет того, какая его часть представляет действительное расширение присутствия, а какая является переоформлением ранее существовавших вложений или перемаршрутизацией потоков в условиях изменившейся географии. Он совпал по времени с завершением перестройки расчетных каналов, что в том числе позволяет предположить эффект отложенной реализации накопленного пайплайна. Наконец, рост относится к периоду, когда российская статистика прямых инвестиций страновой детализации не публикует, вследствие чего перекрестная проверка величины по независимому источнику невозможна.

Отдельно следует зафиксировать положение России по инвестиционной географии самой инициативы «Пояса и пути»: по накопленным объемам китайских исходящих ПИИ Россия входит в первую десятку стран-участниц, занимая шестое место на конец 2024 г. [19] Сопоставление этого места с долей в 0,50% от накопленных объемов китайских исходящих ПИИ дает точную характеристику ситуации: Россия является заметным партнером внутри инициативы, но малозначимым направлением в китайском вывозе капитала в целом. Именно это сочетание политической значимости при инвестиционной второстепенности составляет некий парадокс, который предстоит объяснить в дальнейших исследованиях.

Заключение

В заключение, делая выводы, подчеркнем, что проведенный анализ институциональной архитектуры китайских исходящих прямых иностранных инвестиций позволяет сформулировать следующие три результата.

Первый результат касается природы китайской политики по отношению к ПИИ. Политика КНР в отношении входящих и исходящих прямых иностранных инвестиций представляет собой единую институциональную эволюцию: инструментарий, выработанный страной в качестве реципиента, ПИИ: территориальный эксперимент, отраслевая категоризация, негативный список, разграничение процедур по критерию чувствительности – впоследствии перенесен на управление вывозом капитала. Следствием этого является наличие у китайского государства набора средств селективного воздействия на инвестиционные потоки. Для принимающей стороны это означает невозможность рассматривать китайского инвестора как автономного рыночного агента, поскольку порог принятия инвестиционного решения формируется совместным действием правил двух государств, из чего следует необходимость соотнесения отраслевых приоритетов принимающей стороны с китайской системой категорий.

Второй результат касается механизма замещения. Институты финансирования и страхования в самом Китае покрывают функции, которые классическая схема ПИИ относит к обязанностям принимающей стороны, и поэтому способны компенсировать ее институциональные дефициты, снижая порог входа внешним по отношению к паре ресурсом. Замещение, однако, избирательно (действует для проектов, признанных приоритетными в КНР), ограничено по форме (часто преобладает модель, включающая подрядные работы собственно китайских компаний) и, применительно к России, не работает на многостороннем уровне: банки развития с российским и китайским участием приостановили операции по мотивам финансовой устойчивости, воспроизведя механизм избыточного соответствия. Отсюда следует, что для российского случая замещение реализуется исключительно в двухстороннем контуре, а основная нагрузка по снижению порога входа остается на принимающей стороне.

Третий результат касается методологии оценки институциональных изменений. Сопоставление двух провозглашенных поворотов инициативы «Один пояс и один путь» показало, что результативность институционального изменения определяется операциональностью его формулировки и наличием механизма проверки соблюдения, а не уровнем провозглашения. Курс «малые и красивые» проекты, объявленный как ориентир без критерия, не состоялся и был опровергнут динамикой средних размеров сделок, тогда как обязательство по угольной генерации, сформулированное как проверяемый запрет, исполнено в пределах своей проверяемой формулировки.