Геоэкономическая неопределенность как категория мировой экономики в контексте привлечения прямых иностранных инвестиций: содержание, генезис, измерение

Введение

В последние годы в исследованиях по прямым иностранным инвестициям (ПИИ) на фоне отмечающегося нарастания межгосударственных противоречий широко используется понятие геоэкономической неопределенности, при этом указанное понятие почти всегда дается без определения, то есть в качестве обозначения общего состояния внешней среды, не требующего уточнения. В то же время важность привлечения прямых иностранных инвестиций для различных аспектов экономического и научно-технологического развития ряда стран, в том числе Российский Федерации, делает крайне актуальной целью изучение и уточнение данной категории, поскольку от него зависит понимание того, каким образом можно стимулировать приток зарубежного капитала и в целом регулировать политику привлечение прямых иностранных инвестиций в зависимости от потребностей стран-реципиентов ПИИ.

Важность темы привлечения прямых иностранных инвестиций привлекает внимание значительного количества исследователей, среди которых в том числе можно отметить таких авторов, как М.А. Амурская, А.М. Шарипов, Г.С. Боровиков и А.Ю. Хорошилов [4], В.А. Бондаренко [2], Е.В. Давыденко [6], Э.И. Мантаева [3], Н.С. Мироненко и М.Ю. Сорокин [8], Э.Д. Рубинская [1], Е.Н. Самбурова и Т.В. Кузина [11], Д.Н. Самусенко [12], А.Л. Сапунцов [13]. В свою очередь вопросами изучения геоэкономической неопределенности и санкционных режимов занимались такие авторы, как Ш.Айяр, Дж. Чэнь и К.Ю. Эбеке [15], К.М. Барри и К.Б. Кляйнберг [17], С. Бейкер, Н. Блум и С. Дэвис [16], М. Вигелл и А. Вихма [39], Р. Блэкуилл и Дж. Харрис [19], Д. Дрейзнер [27] и Г. Фаррел и А. Ньюман [26], Д. Калдара, М. Яковиелло [22] и П. Моллього, А. Престипино, А.Раффо [23], Э.Г. Кочетов [9], И. Люттвак [35], Н. Малдер [36], Н.С. Мироненко [7], Р. Пейп [37], А.Серво-Сказарра и М. Дженч [24], Х. Фаррелл и А.Л. Ньюман [28], Г. Фильбрмайр, А. Кирилаха, К. Сиропулос, Е. Ялчин и Й.В. Йотов [23], Г.К. Хафбауэр, Дж. Шотт, К.А. Эллиот и Б. Оегг [33].

В соответствие с темой этой работы целью нашего исследования является изучение геоэкономической неопределенности как категории мировой экономики в контексте привлечения прямых иностранных инвестиций. Указанная цель исследования поставила перед нами следующие задачи: с опорой на обзор профильной литературы дать определение и представить содержание указанного понятия, рассмотреть его генезис, отграничить его от существующих смежных понятий и рассмотреть существующие возможности его измерения.

В качестве источниковой базы эта работа опирается на материалы указанных выше исследователей, а также на труды таких авторов, как Б. Бернанке [18], Н. Блум [21], С. Бонд и Дж. Ван Ринен [20], А.В. Гиринский [5], А. Дикси и Р. Пиндайк [25], Ф. Найт [34], А.А. Панкратова [10], М.О. Тураева и А.А. Яковлев [14], А. Хиршман [32]. Использованы методы аналитического сравнения, анализа и синтеза подходов, что позволяет сформулировать авторское определение геоэкономической неопределенности.

Научная новизна результатов представленного исследования во многом определяется аналитической комплексностью, использующей исследовательские подходы ряда указанных выше авторов к вопросам геоэкономической неопределенности и санкционным режимам и эмпирическим опытом взаимодействия России и Китая в современных условиях.

Обсуждение

Сам термин «геоэкономика» ввел в оборот И. Люттвак в статье 1990 г., вышедшей в период завершения холодной войны и исходившей из предпосылки о снижении значения военной силы в мировых делах. [35] Государства, по его мысли, сохраняют логику конфликта, но переносят ее в область, где инструментами становятся торговля, технологии и капитал. Сам прогноз о вытеснении военного соперничества экономическим не нашел полноценного подтверждения, однако наблюдение о переносе конфликта в экономическую плоскость оказалось точным, и с середины 2010-х гг. термин закрепился в научном обороте.

Р. Блэкуилл и Дж. Харрис описали геоэкономику как использование экономических инструментов для достижения геополитических целей и зафиксировали асимметрию: государства, наиболее последовательно применяющие такие инструменты, не всегда те, что доминируют в военном плане. [19] Х. Фаррелл и А.Л. Ньюман предложили конструкцию, наиболее полезную для нашей задачи: глобальные экономические сети имеют узловую структуру, и государство, обладающее юрисдикцией над узлами – расчетными системами, информационными хабами, критическими звеньями производственных цепочек, - способно использовать взаимозависимость как оружие, применяя механизм перехвата потоков и механизм наблюдения за ними. [28] Существенно, что влиянием в этой конструкции обладает не крупнейшая экономика, а та, чья юрисдикция покрывает узел. Отсюда следует, что вторичные санкции представляют собой не побочный эффект, а прямое проявление узловой структуры. Д. Дрезнер, Г. Фаррел и А. Ньюман представили критику и уточнение этого подхода, [26] Н. Малдер дал историю становления экономических санкций, как инструмента ведения войны иными средствами, [36] а М. Вигелл и А. Вихма применили противопоставление геополитики и геоэкономики к анализу российской стратегии. [39] Историческим предшественником данного направления исследований можно считать работу А. Хиршмана о национальной мощи и структуре внешней торговли, где асимметричная торговая зависимость впервые описана как ресурс политического влияния. [32]

В отечественной науке геоэкономика формировалась как направление, связанное с работами Э.Г. Кочетова, [9] чей учебник выдержал четыре издания с 1999 по 2010 г. и трактовал геоэкономику как отрасль знаний о мировом экономическом пространстве и стратегическом оперировании в нем. Российская школа развивалась в значительной мере независимо от западной и с иным акцентом: на пространственной организации мирового хозяйства и месте страны в нем, а не на факторе принуждения. [7] Для цели нашего исследования продуктивным представляется соединение двух линий: пространственная в рамках отечественной традиции задает структуру, а конструкция «вооруженной зависимости» - механизм.

Второй значимый для нас пул теоретических источников – это различение риска и неопределенности. В исторической ретроспективе здесь целесообразно отметить работу Ф. Найта. [34] Риск допускает вероятностную оценку и, следовательно, страхование и включение в ставку дисконтирования; неопределенность такой оценки не допускает, поскольку неизвестно само распределение исходов. Различение выглядит академическим, пока не соотнесено с теорией инвестиций. А. Дикси и Р. Пиндайк, обобщив предшествующие работы, показали, что при необратимости вложений и возможности отложить решение неопределенность опционную ценность ожидания: инвестор, способный подождать, требует доходности выше стандартной, поскольку, вложившись сегодня, он утрачивает возможность получить информацию и решить иначе. [25] Б. Бернанке описал этот механизм применительно к циклическим колебаниям инвестиций, [18] Н. Блум [21], С. Бонд и Дж. Ван Ринен [20] – применительно к реакции фирм на шоки неопределенности, показав, что при высокой неопределенности фирмы становятся менее чувствительны к изменениям спроса и цен, то есть эффективность стимулирующих мер падает.

Отсюда следует промежуточный вывод, определяющий модельный аппарат нашего исследования: воздействие неопределенности на прямые инвестиции реализуется не через ожидаемую доходность, а через порог, при котором инвестор соглашается вложиться. Прямые инвестиции необратимы в высокой степени – сооруженный завод нельзя перевезти, а продать его при неблагоприятных условиях можно лишь с дисконтом, - поэтому чувствительность к неопределенности у них выше, чем у портфельных вложений и кредитования. К необратимости добавляется специфичность активов: сооруженный под конкретную технологическую схему объект в альтернативном применении теряет большую часть стоимости, что в терминах теории трансакционных издержек означает высокую квазиренту и, следовательно, уязвимость инвестора к последующему изменению условий. Прямые иностранные инвестиции, таким образом, соединяют два свойства, каждое из которых по отдельности усиливает чувствительность к неопределенности, и поэтому реагируют на нее раньше и сильнее, чем прочие формы движения капитала. Практическим следствием является наблюдаемое смещение к формам, сохраняющим опцион: поэтапному входу, миноритарному участию, совместным предприятиям с заранее оговоренными условиями выхода, неакционерным формам – лицензированию, подряду, контрактному производству. Такое смещение обычно интерпретируется как осторожность инвестора; конкретнее интерпретировать его как рациональное сохранение опционной ценности, и именно в этом качестве он подлежит формальному описанию.

Результаты

С учетом вышеизложенного предлагается следующее определение: геоэкономическая неопределенность – это состояние внешней среды хозяйствующего субъекта, при котором отсутствует возможность вероятностной оценки будущих условий его доступа к рынкам, платежной инфраструктуре, технологиям и капиталу, порождаемое целенаправленным использованием экономической взаимозависимости в качестве инструментов межгосударственного принуждения.

Данное определение выделяет пять признаков, совокупность которых отличает описываемое состояние от прочих форм внешней нестабильности.

Первый признак – рукотворность источника. Условия доступа изменяются вследствие намеренного решения государства, а не рыночной конъюнктуры, стихийного бедствия или технологического сдвига. Отсюда следует, что оценивать вероятность таких изменений методами, пригодными для конъюнктурных колебаний, нельзя: за ними стоит решение, зависящее от политического расчета и поэтому не поддающееся экстраполяции.

Второй признак – это объект воздействия. Изменяются не цены и не доходности, а правила доступа, то есть, кому и на каких условиях позволено участвовать в операции. Можно отметить, что это в том числе переводит геоэкономическую неопределенность в институциональную плоскость.

Третий признак – это экстерриториальность. Правила устанавливаются юрисдикцией, которой не подчинены ни продавец, ни покупатель, ни принимающее государство. Действенность им обеспечивает контроль над узлом сети, а не территориальный суверенитет. Именно этот признак делает конфигурацию сделки трехсторонней и не позволяет описать ее средствами теории, рассчитанной на двухстороннее взаимодействие инвестора и принимающей страны.

Четвертый признак – неопределенность правоприменения, отличная от неопределенности самого правила. Даже при известном тексте ограничения, неизвестно, в каком объеме и к кому оно будет применено, что порождает известный по банковской практике эффект избыточного соответствия: экономический агент воздерживается от операции, формально разрешенной, поскольку издержки ошибочной оценки несопоставимы с выгодой сделки. Аналогия с отказом глобальных банков от корреспондентских отношений с целыми группами клиентов в 2010-е гг. пряма и содержательная [5]: там сокращение операций также произошло не в результате запрета, а в результате оценки риска соответствия.

Пятый признак – это асимметрия введения и снятия. Ограничение вводится решением и на короткий срок, тогда как процедура снятия обычно не определена, а само снятие не восстанавливает предыдущего состояния. Асимметрия означает, что даже ожидание улучшения не возвращает инвестиционное поведение к исходному; содержательно это гистерезис (явление, при котором временное воздействие (шок) на систему приводит к долгосрочным или необратимым изменениям, которые сохраняются даже после того, как первоначальная причина исчезла [10]), который может быть отнесен к признаку обратимости институциональной трансформации, но рассматриваемый со стороны среды, а не института.

Отграничение от смежных категорий проводится по четырем линиям, и каждое из них имеет свои операциональные следствия. Сводно предлагаемое разграничение приведено в Таблице 1.

Таблица 1 – Разграничение категории «геоэкономическая неопределенность» от смежных понятий (составлено автором по материалам исследования)

Как видим, характеризуемая нами категория геоэкономической неопределенности относится к ожиданиям, а не к состоянию, ее источником является намеренное решение, а не совокупный результат множественных решений. Ее уровень мирохозяйственный, но с парной, а не страновой привязкой и она единственная из перечисленных не обеспечена собственным измерительным инструментом.

От геополитической неопределенности описываемая категория отличается предметом и уровнем анализа. Геополитическая неопределенность относится к сфере межгосударственной конфликтности: вероятность обострения, эскалации, изменения и расстановки сил. Геоэкономическая неопределенность представляет собой ее проекцию на сферу мирохозяйственных связей, где инструментом становится сам экономический обмен. Соотношение между ними не является тождеством и независимостью: геополитическое напряжение способно не отражаться на условиях доступа, если стороны воздерживаются от использования взаимозависимости, а геоэкономические ограничения могут сохраняться после снятия политической напряженности в силу инерции механизмов соответствия.

От геоэкономической фрагментации категория отличается модальностью. Фрагментация представляет собой наблюдаемое состояние мирового хозяйства: регионализация цепочек создания стоимости, дробление платежных систем, блоковая структура торговых или инвестиционных потоков. Она измеряется фактическими показателями и описана в аналитических материалах Международного валютного фонда и Конференции ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД). Неопределенность же представляет собой характеристику ожиданий относительно дальнейшей траектории развития событий. Различие существенно, потому что величины могут расходится по знаку: устойчивая, институционально оформленная фрагментация - например, стабильные региональные блоки с ясными правилами взаимодействия, - снижает неопределенность, тогда как незавершенная, идущая фрагментация ее повышает. Смешение этих понятий приводит к содержательным ошибкам в прогнозировании.

От странового политического риска исследуемая категория отличается уровнем и субъектом. Политический риск, измеряемый специализированными рейтингами, относится к принимающей стране и генерируется ее политической системой. Подчеркнем, что концепция устаревающий сделки Р. Вернона описывает его характерную динамику – постепенное ухудшение условий для инвестора по мере утраты им переговорной позиции. [38] Геоэкономическая неопределенность генерируется третьей стороной и адресована не инвестору как таковому, а связке инвестора и принимающей страны, вследствие чего может быть велика при вполне благополучном страновом риске принимающей стороны.

От риска Д. Найта исследуемая категория отличается принципиальной невозможностью вероятностной оценки, что не позволяет включить ее в ставку дисконтирования и вынуждает моделировать ее как воздействие на порог принятия решения. Получается, что попытки компенсировать геоэкономическую неопределенность повышением доходности проекта имеют предел, за которым увеличение доходности на решение уже не влияет. Это значимо для последующей оценки действенности налоговых и тарифных стимулов.

Санкционный тип геоэкономической неопределенности заслуживает отдельного рассмотрения как основной в контексте привлечения прямых иностранных инвестиций. Профильная литература по вопросу санкций, идущая от систематизации Г.К. Хафбауэра, Дж. Шотта, К.А. Эллиот и Б. Оегг [33] и включающая работы о парадоксах санкционного принуждения, накопила значительный объем выводов о результативности санкций, однако сосредоточена преимущественно на вопросе о политических целях, а не на механизме воздействия на инвестиционные решения. Однако данный механизм имеет несколько особенностей. Основную роль играют не первичные ограничения, адресно запрещающие операции, а вторичные, устанавливающие ответственность для лиц из третьих стран, взаимодействующих с подсанкционным субъектом. Именно они превращают двустороннюю сделку в трехстороннюю.

Действие вторичных ограничений опосредовано соотношением: решение принимает не государство, а банк или корпорация, оценивающая собственный риск, причем оценка систематически сдвинута в сторону осторожности, поскольку потери от ошибки первого рода несопоставимо больше выгоды от отдельной операции. Следствием становится расхождение между формально дозволенным и фактически осуществляемым, а также характерная асимметрия поведения крупных агентов с глобальной экспозицией и агентов, действующих преимущественно в пределах собственной юрисдикции. Наконец, характерным наблюдаемым эффектом оказывается не отказ от проектов, а их замирание, когда соглашения подписываются, но не переходят в стадию финансирования, что в терминах опционного подхода означает удержание позиции опциона на ожидании вместо его исполнения. Обратимся к состоянию литературы о санкциях подробнее, поскольку от нее предлагаемая конструкция и заимствует, и отличается.

Например, уже упоминаемая систематизация Г.К. Хафбауэра, Дж. Шотта, К.А. Эллиот и Б. Оегг, [33] многократно переиздававшаяся, впервые дала сопоставимую базу санкционных эпизодов и оценку результативности. Последующая дискуссия, наиболее известным участником которой выступает Р. Пейп, оспорила методику оценки успеха и снизила первоначальные оптимистические выводы. [37] Д. Дрейзнер сформулировал парадокс, существенный для нашей задачи: санкции чаще применяются против союзников и партнеров, чем против противников, поскольку ожидаемая уступчивость выше там, где отношения предполагается продолжать. [27] Отсюда следует, что интенсивность санкционного давления не является прямым индикатором остроты конфликта и не может использоваться как его прокси.

Работы о переходе к адресным ограничениям в 1990-2000-е гг. показали смещение торговых эмбарго к мерам, направленным на отдельных лиц и организации, а Н. Малдер проследил становление экономических ограничений как самостоятельного инструмента межгосударственного принуждения. [36] Общее ограничение этой традиции – сосредоточенность на вопросе о достижении политических целей: результативность оценивается по изменению поведения государства-адресата, а воздействие на экономических агентов рассматривается как побочный эффект, тогда как при привлечении прямых иностранных инвестиций именно этот эффект образует основной предмет.

Вторичные санкции требуют отдельного места в изложении. Юридическим они представляют собой распространение ответственности на лиц, не подпадающих под территориальную или персональную юрисдикцию вводящего государства, и опираются на контроль над узлами экономических сетей – прежде всего над расчетной инфраструктурой в ключевой валюте и над доступом к собственному рынку. Исторически такая конструкция применялась и до нынешнего периода, что дает необходимый материал для сопоставлений. Принципиально новым является масштаб охвата и одновременность применения к нескольким крупным экономикам. Существенно, что вторичные ограничения по своей природе адресованы не государству, а решению отдельного агента, и потому их действенность определяется не жесткостью нормы, а оценкой риска этим агентом.

Механизм избыточного соответствия заслуживает развернутого описания, поскольку составляет ядро предлагаемого объяснения. Логика агента, принимающего решение об операции, асимметрична: выгода от отдельной сделки ограничена ее маржой, тогда как потери от ошибочной оценки санкционного риска включают штрафы, издержки урегулирования, репутационный ущерб и, в предельном случае, ограничение доступа к расчетам в ключевой валюте, то есть угрозу основном бизнесу. При такой асимметрии региональной стратегией становится отказ от операций, находящихся в зоне неопределенной квалификации, даже если вероятность их защищенности велика. Наблюдаемым следствием является расхождение между формально дозволенным и фактически осуществляемым, причем величина этого расхождения зависит не от содержания норм, а от структуры бизнеса агента: чем больше его экспозиция к юрисдикции, вводящей ограничения, чем потенциально шире зона отказа.

Ближайшая, на взгляд автора, аналогия, которая уже упоминается выше, - это отказ глобальных банков от корреспондентских отношений с клиентами из целых групп стран и отраслей, имевший место быть в 2010-х гг. и документированный международными финансовыми организациями: Всемирный банк посвятил этому явлению специальное исследование, [40] а Совет по финансовой стабильности зафиксировал сокращение числа активных корреспондентских связей примерно на 6% в период 2011-2016 гг. [31] Причиной указанной ситуации были не запреты, а рост издержек проверки и ответственности за нарушения правил противодействия отмыванию денег; результатом – сокращение доступности расчетов для юрисдикций, формально не подвергавшихся никаким ограничениям. Аналогия содержательна в трех отношениях: воздействие реализовывалось через решение частного посредника, а не государства; оно оказалось шире формальных требований; оно не устранялось разъяснениями регулятора, поскольку разъяснение снижает неопределенность нормы, но не меняет асимметрию потерь.

Отсюда объяснятся и наблюдаемая асимметрия поведения китайских финансовых институтов: крупные банки с глобальной экспозицией сокращают операции существенно шире формальных требований, тогда как банки, работающие преимущественно внутри собственной юрисдикции, сохраняют их, но не располагают достаточным капиталом и сетью для обслуживания крупных проектов. Наблюдаемые события подтверждают этот механизм в его чистом виде: в феврале 2024 г. расчеты с российскими контрагентами приостановил Zhejiang Chouzhou Commercial Bank - сравнительно небольшой китайский банк, обслуживающий значительную часть платежей по внешнеторговым операциям, причем приостановка не была следствием прямого запрета и произошла на фоне усиления рисков вторичных ограничений. [14] Возникающая конфигурация – доступность малых расчетов и недоступность крупного проектного финансирования – не следует ни из одной нормы и является чистым продуктом описанного механизма. Отметим для полноты, что двухсторонние институты координации при этом продолжали работать: десятое заседание Межправительственной российско-китайской комиссии по инвестиционному сотрудничеству состоялось в декабре 2023 г., то есть формальная институциональная рамка сохранялась при одновременном сужении фактических возможностей расчетов – расхождение, которое как раз требует объяснения через порог соответствия, а не через состояние межгосударственных отношений.

Вопрос об измерении оказывается наиболее уязвимым. Прямого индикатора геоэкономической неопределенности, соответствующего предложенному нами определению, не существует, а имеющиеся прокси-показатели измеряют смежные величины.

Так, индекс геополитического риска Д. Калдары и М. Яковиелло, построенный на частотном анализе публикации ведущих газет, определен его авторами как мера угрозы, реализации и эскалации неблагоприятных событий, связанных с войнами, терроризмом и напряженностью между государствами. [22] Это измерение геополитической, а не геоэкономической категории, и, кроме того, оно опирается на англоязычную прессу, что задает определенную точку наблюдения. Указанные авторы отмечают, что рост индекса предвещает снижение инвестиций и занятости, а на уровне отдельных отраслей и фирм эффект тем сильнее, чем выше их подверженность геополитическому риску. Для контекста нашего исследования индекс полезен как инструмент валидации и как источник понимания шоковой компоненты, но не как измеритель предмета.

Индекс экономико-политической неопределенности С. Бейкера, Н. Блума и С. Дэвиса измеряет неопределенность национальной экономической политики – фискальной, монетарной, регуляторной, то есть внутреннюю по отношению к стране величину, [16] тогда как нас интересует неопределенность, генерируемая извне. Индексы неопределенности торговой политики фиксируют часть нужного явления, но ограничены торговой сферой и не покрывают финансовую и технологическую. Показатели фрагментации, публикуемые международными организациями, измеряют, как было показано выше, состояние, но не ожидания. Базы данных о санкциях дают фактологическую основу – состав и хронологию ограничений, но не переводят ее в характеристику ожиданий.

Индексы неопределенности торговой политики, [23] построенные по той же методике частотного анализа, что и предыдущие, фиксируют часть интересующего нас явления, но ограничены торговой сферой, тогда как для прямых инвестиций критичны финансовая и технологическая составляющие. Базы данных о санкционных эпизодах, из которых наиболее полной является глобальная база санкционных данных, охватывающая в текущей версии более полутора тысяч санкционных кейсов, [23; 30] дают надежную фактологическую основу – состав ограничений, их адресатов, хронологию, - однако по своей природе описывают события, а не ожидания. Соответственно, переход от перечня введенных мер к характеристике неопределенности требует дополнительного предположения о том, как агенты экстраполируют наблюдаемое, и это предположение приходится вводить самостоятельно.

Аналитические материалы международных организаций о геоэкономической фрагментации – прежде всего доклад Международного валютного фонда о фрагментации и будущем многосторонности [15] – содержат сводные показатели дробления торговых и инвестиционных потоков и полезны как источник контекста, но, как указывалось выше, измеряют состояние, а не ожидания. Наконец, страновые версии индекса геополитического риска и его оценки на уровне отдельных фирм приближаются к нужной размерности, но сохраняют исходную предметную привязку к военно-политическим событиям.

Заключение

Существенно, что все перечисленные выше показатели агрегированы по каждой отдельной стране, тогда как из предложенного автором определения следует принципиальная парность рассматриваемой величины. К примеру, условия доступа китайского инвестора в Россию и для инвестора из третьей страны различаются, и различие это не является поправкой к общему уровню: оно определяется составом ограничений, структурой расчетных каналов между конкретными двумя странами и экспозиций задействованных посредников. Фокусировка на стране это различие стирает, а именно она содержательна.

Отсюда следует необходимость авторского составного индикатора, который может опираться на четыре группы наблюдаемых величин: интенсивность санкционного давления с выделением экстерриториальной компоненты, состояние доступных расчетных каналов, изменчивость условий доступа к технологиям и рынкам, частота регуляторных изменений, затрагивающих условия сделки. Индикатор строится для конкретной пары стран – источника ПИИ и реципиента ПИИ, а не только для одной страны -реципиента прямых иностранных инвестиций, поскольку из предложенного нами определения следует, что условия доступа различаются в зависимости от происхождения инвестора, и агрегированная страновая величина нивелирует разницу. Валидация выполняется сопоставлением с перечисленными выше прокси-индексами: расхождение между авторским индикатором и индексом геополитического риска на отдельных интервала будет не дефектом, а ожидаемым результатом, подтверждающим содержательное различие категорий. Указанные вопросы составляют направление для дальнейшего исследования факторов привлечения прямых иностранных инвестиций, в том числе на примере китайских ПИИ в России.