Искусственный интеллект и большие данные как динамические факторы общественно-экономического развития в XXI веке: рождение технофеодализма

– Закон Эллиса: «Прогресс состоит в том, что одно неудобство заменяется другим».

«Полное собрание законов Мерфи»

Введение

Исторический анализ структурных изменений мировой экономики позволяет выявить, что происходящие в ней метаморфозы могут быть вызваны не только такими глобальными предпосылками, как институциональные изменения или научные открытия, но и внедрением в экономические процессы единичных товаров, выступающих в роли катализатора последующих преобразований. Так в своем эссе «Перец, вино (и шерсть) как динамические факторы общественно-экономического развития в Средние века» [19] итальянский историк экономики Карло Чиполла показывает, как данные материальные блага становились структурными двигателями экономических трансформаций, перераспределения богатства и власти, и тем самым вышли за рамки роли объектов обмена и купли-продажи. Современные же экономические тенденции характеризуются устойчивым ростом инвестиционной активности в сфере качественно нового, инновационного товара – искусственного интеллекта [1, 3, 7, 9, 13], и формированием на данной основе глобального экономического разрыва между государствами-лидерами и остальным миром [14, 15]. В связи с этим академическое и бизнес-сообщество неоднократно определяют предметом дискуссий сущность современной системы общественных отношений, оплотом которой являются стремительно развивающиеся цифровые инфраструктуры и механизмы извлечения дохода от их использования [2, 4, 5, 8, 16, 17, 18]. Наиболее влиятельной концепцией, которая стала теоретической рамкой данного исследования, является теория технофеодализма, сформулированная греческим экономистом Янисом Варуфакисом [2], утверждавшим, что глобальная экономика вышла за пределы капитализма и трансформировалась в систему рентных отношений, основанных на контроле над «облачным капиталом». Данное понятие включает в себя «совокупность объединенных в сеть компьютеров, программного обеспечения, алгоритмов на основе искусственного интеллекта и коммуникационного оборудования…» [2, с. 273-274]. В настоящем исследовании авторы фокусируются на ИИ-инфраструктурах как на одной из разновидностей облачного капитала.

Не менее важным представляется и вопрос о сущности источника взимаемого дохода – современной ренты: в связи с этим отдельно стоит выделить понятия «алгоритмической ренты от внимания» М. Маццукато [10], и «облачной ренты» Я. Варуфакиса [2].

Согласно логике Я. Варуфакиса, облачная рента определяется им как «платеж, который облачные капиталисты извлекают из вассальных капиталистов за доступ к облачным феодам» [2, с. 278]. При этом Я. Варуфакис рассматривает рентные отношения исключительно в контексте платформ электронной коммерции: облачные капиталисты (владельцы крупных цифровых платформ) предоставляют доступ к своей инфраструктуре вассальным капиталистам (зависимому бизнесу), которые арендуют эти площадки, чтобы получить доступ к потребителю [2, с. 277]. Иными словами, в концепции Я. Варуфакиса платформы или «облачные феоды» [2, с. 277] выступают в роли посредников между бизнесом и потребителями. Однако в настоящем исследовании рассматриваются не платформы электронной коммерции, а ИИ-экосистемы, представляющие собой продукт, уникальное ценностное предложение для бизнеса и индивидуальных пользователей.

В данном контексте принципиальное значение имеет подход М. Маццукато, которая, развивая идеи о современной форме ренты, вводит понятие алгоритмической ренты внимания и показывает, что платформы извлекают доход не только с корпоративных клиентов, но и с индивидуальных пользователей – через контроль над распределением внимания и использование пользовательских данных [10, с. 5]. Авторы настоящего исследования берут за основу не столько конкретное содержание рентных выплат согласно М. Маццукато (поскольку ее работы преимущественно посвящены социальным сетям, цифровым платформам электронной коммерции и сервисам видео- и музыкальных рекомендаций) [10, с. 2], сколько саму идею о том, что рентные отношения не ограничиваются корпоративным сектором, а распространяются на уровень массового пользователя. Развивая данную логику применительно к ИИ-экосистемам, авторы предлагают распространить понятие ренты на индивидуальных пользователей генеративного искусственного интеллекта: последние, ежедневно взаимодействуя с ИИ-продуктами, также становятся плательщиками ренты – не только в денежной форме (платные тарифы за расширенный функционал), но и в форме предоставления персональных данных и пользовательского контента. Таким образом, в настоящем исследовании понятие современной ренты получает дальнейшее развитие: она трактуется как плата за доступ к ИИ-инфраструктуре, взимаемая как с корпоративных, так и с индивидуальных пользователей. Данный подход позволяет более полно отразить современную структуру рентных отношений в экономике XXI века.

Цель данной работы состоит в выявлении механизмов, посредством которых искусственный интеллект и большие данные выступают в роли динамических факторов общественно-экономического развития XXI века, определяя переход от традиционных капиталистических отношений к системе, характеризуемой доминированием рентной зависимости от владельцев ИИ-инфраструктур.

Научная новизна исследования заключается в системном анализе искусственного интеллекта и больших данных как динамических факторов в исторической перспективе, объединяющим концепцию К. Чиполлы о роли товаров-катализаторов в общественно-экономическом развитии Средневековья [19] и теорию технофеодализма Я. Варуфакиса, характеризующую современные экономические тенденции [2]. Также авторы развивают понятие современной ренты, адаптируя идеи Я. Варуфакиса и М. Маццукато о распространении рентных отношений на уровень корпоративных индивидуальных пользователей в контексте доступа к ИИ-продуктам.

Методология исследования определяется междисциплинарным характером работы и опирается на теоретическую рамку, основанную на концепциях указанных выше авторов [2, 8, 17]. Такой синтез позволяет рассматривать искусственный интеллект и большие данные в качестве звеньев комплексной цепи общественно-экономического развития XXI века, охватывающей технологические отрасли, институциональную среду и систему властных отношений. В качестве эмпирической базы привлекаются данные финансовой отчетности корпорации «Microsoft» за 2025 финансовый год [20], статистические материалы ежегодного отчета Stanford HAI «AI Index Report 2026» [22], а также открытая информация о стратегии монетизации поискового сервиса «Perplexity AI» [21].

Основная часть

«В любых человеческих миграциях существуют как «тянущие», так и «толкающие» силы» [19, с. 111] – писал К. Чиполла, и нехватка перца на рынках Европы была той самой «тянущей» силой, которая сформировала экономические предпосылки организации в XI-XV веках Крестовых походов – серии масштабных военных кампаний на Восток, инициированных европейскими государствами с целью освобождения Гроба Господня и борьбы с неверными. И одна из предпосылок заключалась в том, что перец в восточных землях не был редким товаром, но торговые связи с Востоком были настолько слабы, что в Европу его можно было доставить контрабандой по крайне высокой цене.

Повествуя об организации столь праведного дела, тем не менее не лишенного материальных выгод, К. Чиполла иронично иллюстрирует «толкающую» силу вина: «Француз Рютбеф сообщает, что после вечера, проведенного за обильными возлияниями, все рыцари загорелись желанием отправиться в крестовый поход и похвалялись своей доблестью, которая принесет им победу над неверными» [19, с. 111]. Вино стало еще одним катализатором, стимулировавшим проведение военных кампаний на Востоке, но его роль как динамического фактора на этом не закончилась.

Высокое качество шерсти, производимой на угодьях английских монастырей способствовало не только обогащению английских монахов в ходе торговли с флорентийскими купцами, но и, как следствие, росту платежеспособного спроса на другой динамический фактор – вино: «Вино в Англию впервые завезли римляне, а христианство во многом поспособствовало тому, чтобы оно там осталось» [19, с. 140]. Однако климат Англии в XIV веке не располагал к виноделию, и расцвет винной торговли заставил английского короля Эдуарда III обратить свой взор на Францию, а точнее, на ее виноградники. Так вино превратилось в «тянущую» силу, которая стала одной из предпосылок разрушительной Столетней войны между Англией и Францией.

Отдельно стоит отметить, что рост цен на шерсть в XIV веке привел к тому, что английские землевладельцы начали массово экспроприировать крестьянские общинные земли с целью увеличения территории пастбищ для выпаса овец. Данное явление, получившее название «огораживание», продлилось до начала XIX века и стало существенным условием перехода экономики Западной Европы от феодализма к ранней форме капитализма, поскольку обезземеленным крестьянам не оставалось ничего другого, кроме как продавать свой труд в качестве наемной рабочей силы на мануфактурах [2, с. 32-33, 12].

Анализируя столь значимую роль перца, вина и шерсти в экономическом развитии государств Средневековья, следует отметить, что вышеуказанные товары функционировали в качестве динамических факторов в рамках соответствующей эпохе общественно-экономической формации – феодализма, а значит, были неотделимы от его системообразующих черт: собственности на основное средство производства – землю, и возникшей на ее основе структуры социальных взаимоотношений.

Земля была не только экономическим ресурсом, но и ключевым источником власти и процветания национальных экономик. Столетняя война между Англией и Францией, Крестовые походы XI-XV веков из королевств Западной Европы и «огораживания», вызванные движущей силой перца, вина и шерсти, влекли за собой перераспределение земельных владений среди государств и социальных слоев населения. Участвовавшие с благословения самого Папы Римского в завоевании мусульманских земель рыцари-крестоносцы не только обретали ореол освободителей Святой земли, но и становились собственниками обширных угодий на завоеванных территориях; английские короли, стремившиеся взять под контроль французские виноградники, рассчитывали на усиление своего влияния в процветающей в XIV веке винной торговле; массовая экспроприация общинных земель положила начало развитию мануфактур вследствие перехода крестьян в категорию наемных рабочих. Земля являлась мощным инструментом влияния как на межгосударственном, так и на внутригосударственном уровне, и в качестве фундамента последнего в средневековом обществе была утверждена четкая иерархическая структура, основанная на господстве крупных землевладельцев – феодалов, и зависимом положении прикрепленного к их землям крестьянства. Главным же условием данных экономических отношений была уплата крестьянином ренты за пользование земельным наделом, выраженной в форме барщины и оброка.

Таким образом, перец, вино и шерсть представляли собой не просто специфические товары, а звенья комплексной цепи общественно-экономического развития эпохи Средневековья. Однако с переходом мировой экономики на качественно новый уровень научного, технического и социального развития менялись и динамические факторы, которые являлись его катализаторами. Соответственно, в настоящее время, в эпоху, которую принято считать эпохой совершенно иной формации – капитализма, перец, вино и шерсть, движущие силы развития и преобразования средневекового феодализма, утратили свою значимость, поскольку вектор развития экономики, претерпевшей в течение столетий значительные метаморфозы, оказался перенаправлен от материальных товаров в сторону информации, электронных платформ и прогрессивных технологических решений. На смену устаревшим пришел инновационный динамический фактор общественно-экономического развития, отвечающий современным (но капиталистическим ли?) реалиям – искусственный интеллект.

Появление на мировом рынке данного товара стало причиной глобальной трансформации национальных экономических систем и стимулировало привлечение инвестиций в развитие ИИ-сферы: так, согласно данным ежегодного отчета Stanford HAI «AI Index Report 2026», начавшийся в 2013 году, уже в 2025 году совокупный объем частных инвестиций составил 344,7 миллиарда долларов, превысив на 127,5% показатель 2024 года [22, с. 179]. Повышение инвестиционной активности в сфере искусственного интеллекта не могло не увеличить концентрацию данной отрасли в развитых государствах и, как следствие, не усилить экономический разрыв между ними и остальными странами [14, 15]: так, подобно тому, как структурировали экономику Средневековья земля и феодальное владение ею, масштабируемые ИИ-платформы и их владельцы определяют конкурентоспособность национальных экономических систем в современных условиях. В подтверждение данной тенденции вновь обратимся к отчетности Stanford HAI «AI Index Report 2026», согласно которой в 2025 году мировым лидером по объему частных инвестиций в размере 285,9 млрд. долл., направленных на развитие ИИ-сферы, стали США, что более чем в 23 раза превышает объемы вложений Китая, занявшего второе место с объемом инвестиций 12,4 млрд. долл. [22, с. 182]. Доля объема частных инвестиций США и Китая составила 86,54% от совокупного объема в 2025 году, что свидетельствует о крайне высокой степени экономического разрыва между лидирующими государствами и остальным миром, а также о тенденции к его увеличению [11].

Таким образом, за последнее десятилетие эпохи, которую принято считать эпохой капитализма, на мировом рынке сформировались крупные игроки в сфере искусственного интеллекта – «технофеодалы», а французские виноградники и плодородная почва Ближнего Востока оказались вытеснены совершенно новой «землей» – глобальными ИИ-инфраструктурами. Уместность применения данных формулировок обусловлена механизмами извлечения доходов компаниями, внедряющими в свою деятельность ИИ-алгоритмы.

Так, согласно финансовой отчетности компании «Microsoft» за 2025 финансовый год, ее совокупная выручка составила 281,7 млрд. долл., прирост по сравнению с 2024 годом составил 15% [20]. При этом выручка, отнесенная на сегмент «Intelligent Cloud», включающий в себя облачные ИИ-сервисы, в 2025 году составила 106,3 млрд. долл. (37,72% от совокупной выручки), что на 21% выше относительно предыдущего года и является наибольшим приростом по сравнению с показателями других сегментов, приносящих доход компании [20]. Был отмечен рост выручки от предоставления пользователям платного доступа к ИИ-инфраструктуре «Azure» и другим облачным сервисам на 34% вследствие высокого спроса на данный портфель услуг [20].

Анализ структуры доходов «Microsoft» свидетельствует о том, что их природа все более отклоняется от классического капиталистического механизма получения прибыли. Набор облачных сервисов «Azure» представляет собой интегрированную вычислительную экосистему, предоставляющую в аренду виртуальные серверы, хранилища данных, сетевые мощности и модели искусственного интеллекта [6]. Клиенты – от небольших стартапов до транснациональных корпораций – не приобретают оборудование или программное обеспечение в собственность, а получают временный доступ к распределенной глобальной инфраструктуре за регулярную плату, размер которой зависит от объема потребленных ресурсов и набора используемых сервисов. Так ИИ-платформа «Azure» по своей экономической функции метафорично укладывается в понятие земли в эпоху феодализма: как в Средневековье плодородный надел выступал обязательным ресурсом для выращивания урожая, так сегодня доступ к облачным вычислениям и передовым ИИ-моделям становится одним из фундаментальных условий производственной и инновационной деятельности в сфере искусственного интеллекта.

Таким образом, природа выручки «Microsoft», получаемой от предоставления платного доступа к «Azure» представляет собой не столько капиталистические, сколько рентные отношения между «технофеодалом» – владельцем цифрового «земельного надела с уникальным ландшафтом», и закрепленными на нем путем предоставления данных пользователями. Плата за доступ к ИИ-инфраструктуре, таким образом, приобретает характер ренты – регулярного и не связанного с непосредственным актом купли-продажи товара платежа, который взимается исключительно в силу права собственности на критически важный производственный ресурс. При этом «уникальный ландшафт» этой цифровой «земли» формируется специальными механизмами привязки пользователя: в первую очередь, интеграцией с другими сервисами экосистемы «Microsoft» и колоссальными массивами данных, накопленными в процессе использования платформы. Переход клиента из «Azure» на другой ИИ-феод со схожим «ландшафтом» – ценностным предложением, представляющим набор необходимых функций и сервисов, означает высокие издержки, связанные с переносом накопленных данных и возможной перестройкой ранее отлаженных бизнес-процессов в соответствии с условиями работы на другой платформе.

Однако зависимость от «технофеодалов» распространяется не только на корпоративный сектор. Более глубокую форму она приобретает на уровне индивидуальных пользователей, ежедневно взаимодействующих с генеративным искусственным интеллектом, как с личным и незаменимым помощником, тем самым пополняя массивы данных, на которых обучаются и совершенствуют свою деятельность модели. Показательным примером является опыт «Perplexity AI» – поискового сервиса на основе генеративного искусственного интеллекта, стремительно набравшего популярность в 2024-2025 годах. На начальном этапе компания предоставляла бесплатным пользователям не только базовый поиск, но и возможность выполнять до трех запросов в режиме «глубокого исследования» («Deep Research») в день – функцию, которая позволяет модели самостоятельно анализировать множество источников, синтезировать развернутые отчеты и обрабатывать загруженные пользователем документы [21]. Миллионы людей активно пользовались этой возможностью, передавая платформе свои исследовательские запросы, профессиональные данные, черновики и уточнения, – и тем самым способствовали на бесплатной основе возделывали «цифровую землю» компании, повышая точность, коммерческую привлекательность ее алгоритмов, и, как следствие, их рентную стоимость.

Как только спрос достиг критической массы, а качество ИИ-сервиса образовало достаточно уникальное ценностное предложение, владелец платформы перешел к повышению монетизации своего продукта: в конце 2025 года «Perplexity AI» перевела функцию глубокого исследования исключительно в платные пакеты. Бесплатный тариф сохранился, но его функционал был урезан до ограниченного числа стандартных поисковых запросов, не раскрывающих всего потенциала платформы. «Закрепощенный» пользователь, желающий вернуть себе доступ к тому инструментарию, которым он еще недавно располагал свободно, оказывается вынужден либо соглашаться на усеченную версию ранее плодородного «цифрового надела», либо платить ренту «технофеодалу».

Таким образом, фактически центральное место в преобразованной системе общественно-экономического развития занимают не ИИ-алгоритмы и их владельцы, а современные плательщики ренты – компании и индивидуальные пользователи, которым XXI век предлагает не вспахивать землю плугом, а вместо этого обрабатывать массивы данных и платить за это совершенно иную форму ренты, тем самым создавая и новую форму зависимости от «технофеодала». Как крестьянин Средних веков не мог создать прибавочный продукт без предоставления ему феодалом доступа к земле, так современный человек, будучи физическим лицом или частью организации, не может эффективно работать, учиться и потреблять информацию вне глобальных технологических инфраструктур. Его возможность использовать ресурсы искусственного интеллекта напрямую зависит от правил, установленных «технологическим феодалом», и уплаты предусмотренной им ренты, выраженной не только в денежной, но и в форме предоставления пользователем конфиденциальной информации, а также создания контента, на котором впоследствии обучается искусственный интеллект.

Парадоксально, но современный фундамент общественно-экономического развития приобрел системообразующие черты, совершенно не свойственные капитализму, сконструировав по образу и подобию феодальной системы Средневековья формацию, которую греческий экономист Янис Варуфакис именовал технофеодализмом [2]. И катализатором этой метаморфозы, той самой «тянущей» силой, силой притяжения различных форм капитала, стал искусственный интеллект, подобно своим средневековым предшественникам – перцу, вину и шерсти.

Однако для того, чтобы этот процесс был запущен, необходимо было нечто, что К. Чиполла в своем эссе определил как «толкающую» силу, – нечто, способное вызвать устойчивый рост инвестиционной активности в инновационной ИИ-сфере за последние несколько лет. Можно предположить, отдавая дань капиталистической формации, что таковой была не что иное, как заманчиво высокая норма прибыли. Однако компания «Microsoft» в своей отчетности прямо фиксирует снижение доли валовой прибыли в сегменте «Intelligent Cloud» именно по причине масштабирования ИИ-инфраструктуры, а также общее увеличение расходов на 1,5 млрд. долл. в связи с инвестированием в развитие облачных технологий и искусственного интеллекта [20]. Таким образом, корпорация сознательно поступается максимизацией прибыли в краткосрочном периоде с целью расширения цифровых «земельных владений» и последующего привлечения новых плательщиков ренты при растущем спросе на «Azure» и другие облачные сервисы.

Тогда что это была за сила, которая, подобно вину в Средние века, оказалась способна «опьянить» капиталистов, побудив их устремиться в сферу искусственного интеллекта, где традиционная прибыль все более уступает место качественно иному механизму извлечения дохода – ренте? Чтобы ответить на данный вопрос, следует обратиться к книге Яниса Варуфакиса – человека, который стал первооткрывателем системы, управляющей современной мировой экономикой – «Технофеодализм: что убило капитализм»: «Используя нейронные сети для обработки гигантских объемов данных, алгоритмы, основанные на обучении с подкреплением, могут делать вещи, выходящие за рамки воображения…» [2, с. 95].

Из этого отрывка становится ясно: тем, что предвосхитило появление на рынке искусственного интеллекта, была необходимость систематизировать накопленные компаниями большие объемы информации о поведении множества интернет-пользователей и деятельности различных организаций, и именно большие данные оказались той самой «толкающей» силой, благодаря которой алгоритмы научились имитировать человеческое мышление и совершенствовать собственную деятельность.

Действительно, что могло бы «опьянить» владельцев капитала сильнее, чем осознание того, что накопленные массивы информации о миллионах интернет-пользователей и компаний способны превратиться не просто в источник разовых продаж, а в фундамент устойчивой и предсказуемой ренты? Алгоритмы искусственного интеллекта открыли путь к новой экономической логике: стоит пользователю – будь то частное лицо или целая корпорация – укорениться в конкретной цифровой экосистеме, как издержки выхода из нее становятся крайне высокими, а каждое последующее «возделывание» этой «цифровой земли» лишь усиливает степень «закрепощения».

Так, «тянущей» силой искусственного интеллекта и «толкающей» силой больших данных в XXI веке утвердилась формация, гораздо более изощренная, чем ее средневековый прообраз: в эпоху феодализма крестьяне прекрасно осознавали собственную несвободу и зависимое положение от землевладельцев. Технофеодализм же базируется на, с одной стороны, простом, с другой стороны, поистине гениальном постулате: наибольшая устойчивость системы рентной зависимости достигается за счет создания мнимого господства самих плательщиков ренты.

Заключение

«Прогресс состоит в том, что одно неудобство заменяется другим» – так звучит закон Эллиса из знаменитого сборника законов Мерфи, именно с него началась и именно им завершится данная статья. Искусственный интеллект, подобно перцу, вину и шерсти, оказался не просто стандартным товаром, а подлинным динамическим фактором общественно-экономического развития, запустившим трансформацию фундамента капиталистической системы. Его появление сместило центр притяжения самого капитала: традиционная прибыль, извлекаемая из обмена товарами на конкурентном рынке, последовательно уступает место цифровой ренте, получаемой владельцами глобальных ИИ-инфраструктур в силу самого факта обладания ими высоко значимым на мировом рынке ресурсом. Закон Эллиса, как показывает история, несомненно, справедлив, а значит, нынешняя смена формаций едва ли окажется окончательной. Будет ли она означать переход к новым формам капитализма или возникновение иной, пока неразличимой формации, – вопрос, который остается открытым и способен послужить предметом дальнейших исследований.