Геофинансовая фрагментация как фактор трансформации центров силы

ВВЕДЕНИЕ

Современный мировой порядок описывается как совокупность центров силы - государств и объединений, обладающих достаточной мощью для формирования самостоятельной региональной и глобальной повестки. При всем многообразии рассмотренных в научной литературе оснований статуса центра силы (военно-политический потенциал, экономическая мощь, мягкая сила) финансовые факторы отдельно не выделяются, растворяясь в понятии экономической мощи.

Во многом это объясняется исторической сосредоточенностью изучения центров силы в теории международных отношений, тогда как архитектура глобальных финансов оставалась предметом экономической науки. Сопоставимая финансовая статистика сложилась значительно позже военной и экономической. Сказывается и унаследованное от неореализма допущение о взаимозаменяемости ресурсов силы, сводимых к единому агрегированному показателю мощи без необходимости разбивки на категории.

Вместе с тем уровень финансовой глобализации достиг таких масштабов, что работа глобального финансового рынка автономизировалась от торгово-производственного процесса, а финансовая мощь вышла за пределы национальных границ. Контроль над архитектурой глобальных финансов дает несравнимо больший рычаг влияния, чем внутренние ресурсы. Угроза реализации накопленных в этой системе рисков меняет финансовые стратегии стран, накапливает потенциал резкого изменения расстановки сил на мировой арене. Проблема усугубляется переходом глобального финансового рынка от фазы глобализации к фазе фрагментации, ускоренной обострившимися геополитическими противоречиями, – процессу, для которого терминологический аппарат пока не проработан. Все это обусловливает актуальность рассмотрения вопросов финансовой фрагментации и положения стран в меняющейся глобальной финансовой архитектуре как самостоятельного фактора трансформации центров силы.

В экономической литературе единого определения мощи для формирования центра силы не существует. Уолт С. [43, p. 38] в 1998 г., оперируя понятием «инструменты влияния» показал, что каждая из трех основных парадигм международных отношений закладывает в него разный состав. В реализме – это экономическая и, прежде всего, военная мощь. В либерализме - международные институты, снижающие транзакционные издержки сотрудничества, экономический обмен и экономическая взаимозависимость, демократизация. В конструктивизме – идеи, самоидентификация, переосмысление прошлого.

В рамках классического подхода мощь - сумма измеримых элементов: военных, экономических, демографических. Это ресурсы государства. Альтернативный реляционный подход утверждает, что мощь - не запас, а отношение между акторами, наблюдаемое через оказываемый эффект на поведение другого. Ресурсы не становятся мощью без способности их успешно мобилизовать. Отсюда слабые державы могут влиять на сильные, а величайшие - терпят поражения или подчиняются политике малых [21].

Мощь может определяться и через способность формировать архитектуру системы: правила, институты и коллективные блага. В теории гегемонистской стабильности Киндлбергера Ч.П. [34] государства, обладающие избытком значимых для других стран ресурсов, способны предоставлять их заинтересованным сторонам как систему коллективных благ, получая взамен привилегии. Киндлбергер выделял в основном финансовые функции гегемона: поддержание открытости рынков, антициклическое кредитование, предоставление глобальной ликвидности. Позднее линия финансовой составляющей в определении центров силы была размыта идеей институализации роли гегемона, утверждающей, что международное сотрудничество сохранится и после его ухода, если оно закреплено через правила, нормы и механизмы [33].

После распада биполярной структуры теория гегемонистской стабильности распространилась на региональный уровень, где государства, не обладающие глобальной мощью, предоставляют более слабым соседям существенные для них блага в обмен на статус регионального лидера [36].

В совокупности эти направления образуют разветвленный, но фрагментированный теоретический аппарат, в котором вопросы формирования центров силы разрабатываются по отдельности в рамках разных школ.

Полное и последовательное воплощение эти идеи получили в отечественной концепции центров силы ИМЭМО РАН, которая объединяет вопросы о составе ресурсов, механизме их мобилизации и многоуровневую архитектуру лидерства в единую, развивающуюся исследовательскую программу. В рамках этой программы на протяжении более четырех десятилетий пересматривается конкретный состав и статус центров силы вслед за реальными событиями (распад СССР, подъем Китая, расширение БРИКС, санкции против России и др.), измеряется геополитический вес мировых акторов. В своем развитии концепция сохраняет исходный тезис о том, что экономическая мощь остается первичным источником политической самостоятельности [10, С. 14-15].

Лукин В.П. [10] еще в начале 1980-х гг. показал, что за пределами советско-американского противостояния формируются самостоятельные центры политического влияния. Это - Западная Европа и Япония, а также начавший путь к самостоятельности Китай. Тот же процесс, определенный Лукиным как «размывание биполярности», охватил и ряд стран, относимых к «третьему миру», но отстаивавших собственный курс, не сводимый ни к американской, ни к советской модели. Это – Иран, а также ряд стран Азии, Африки и Латинской Америки.

Примаков Е.М. [13], формулируя концепцию многополярного мирового порядка в период распада биполярности и перехода к «однополярному моменту» [1], выделял Западную Европу и Японию как центры силы, возникшие через ослабление военно-политической зависимости от США при уже имеющемся экономическом потенциале, и Китай - через опережающий рост экономического потенциала.

Дынкин А.А. [5] в обосновании биполярности на глобальном Севере (США и Китай) при полицентризме на глобальном Юге выделял Индию, ЕС, Россию, монархии Персидского залива как страны, обладающие самостоятельностью при сильном экономическом потенциале. Россия удерживает эту позицию, сочетая военно-стратегический паритет с США и экономическую устойчивость к санкционному давлению. Индия - за счет демографического дивиденда, который будет сохранен до 2060 г., в сочетании с притоком высокотехнологичных инвестиций и вкладом диаспоры.

В других работах эта картина детализируется по региональным измерениям. Отмечается: внутренняя фрагментация ЕС, вызванная курсом на автономию при асимметричной взаимозависимости с США [7-9]; субрегионализм Ближнего Востока при относительно равновесных центрах силы (Саудовская Аравия, Турция, ОАЭ, Катар, Иран, Израиль) [3]; стратегия балансирования регуляторно разобщенного, но динамичного пространства АСЕАН [6].

Выделены дополнительные факторы центров силы, повысившие значимость в условиях геополитической напряженности. Это:

– уровни ядерного потенциала: легитимный (в составе пятерки СБ ООН), фактический (вне ДНЯО: Индия, Пакистан, Израиль, КНДР) и пороговый, при котором государства при выполнении определенных условий способны создать ядерное оружие (Япония, Южная Корея, Тайвань, Турция, Египет, Саудовская Аравия, Иран, Бразилия, Украина) [1];

- статус стран-коннекторов, продвигающих переход от западной гегемонии к эгалитарным отношениям (Индия, Турция, ОАЭ, Вьетнам, Казахстан) [15];

- контроль над альтернативными транспортными коридорами и узкими местами логистики, такими как: Арктика [12], Средний коридор, маршрут Индия - Ближний Восток - Европа и морские проливы [11];

- влияние низкоуглеродной трансформации [17];

- контроль над цифровой инфраструктурой [5].

Отмечается рост конкуренции между центрами силы, в которой все большее участие принимают страны Глобального Юга [4].

Фролов А.В. [16], обобщая эволюцию концепции, зафиксировал два уровня новых претендентов на статус центров силы. На глобальном уровне это - США, Китай и Россия, которые отличаются асимметрией их ресурсной базы. Так, Россия, уступая первым двум в экономическом весе, сохраняет статус консолидирующего центра силы за счет военной мощи, исторической памяти и репутации в постсоветском пространстве. На региональном уровне – это Аргентина, Египет, Индонезия и Мексика, обладающих накопленным экономическим весом и готовых конвертировать его в политическое влияние, но не входящих в военно-политические блоки и не стремящихся к региональной гегемонии.

Вместе с тем неучет финансовых факторов остается пробелом накопленных исследований. Большинство из их них не выделяет финансы как источник силы. Некоторые работы прямо отказывали финансам в статусе самостоятельного фактора [16], либо включали финансовую составляющую в перечень ресурсов центров силы, но без уточнения ее особого влияния, хотя и подчеркивали специфическую сетевую природу последней. Так, Семененко с соавторами [14, С. 121–122] относят к особому типу центров силы «некоторые мегаполисы и особые "инновационные" зоны», среди которых называют международные финансовые центры.

Цель работы - обосновать финансовую мощь как самостоятельный фактор трансформации центров силы, определить направление ее перераспределения в условиях фрагментации глобальных финансов.

Научная новизна заключается во введении термина «геофинансовая фрагментация», отражающего структурное разобщение глобальных финансов на слабо связанные контуры, что шире используемых альтернативных терминов: «деглобализация», «регионализация», «децентрализация», и в применении сетевого анализа, где единицей эмпирического измерения статуса центра силы выступает не государство, а узел сети - международный финансовый центр, что ранее не использовалось в отечественной концепции.

В рамках исследования выдвигается следующая гипотеза: узловое положение страны в сети глобальных финансов выступает механизмом, через который ее агрегированная мощь конвертируется в статус центра силы, причем геофинансовая фрагментация делает этот механизм неравномерным. Снижение веса, как правило, сопровождается опережающей утратой узлового положения, тогда как его рост реализуется не столько через постепенное наращивание связей в уже сложившейся архитектуре, сколько через встраивание в новые, формирующиеся контуры, что открывает акторам возможность быстрого обретения узлового статуса.

Методология исследования определяется представлением о глобальном финансовом рынке как о связанной сети городов-финансовых центров. Оно широко распространено в научной литературе в работах Кастельса М. [24], Сассена С. [41], Тэйлора П. [42] и др. В этой трактовке архитектура глобальных финансов определяется иерархией и интенсивностью связей между узловыми городами - международными финансовыми центрами (МФЦ), концентрирующими финансовых посредников, биржевую инфраструктуру, юридические и консалтинговые услуги.

Эмпирической основой исследования выступают данные Группы исследователей глобализации и мировых городов (Globalization and World Cities Research Network, GaWC), основанной Тэйлором П. [28], которая публикует данные о связях между финансовыми центрами через корпоративные сети.

Присутствие транснациональных компаний или банков в разных МФЦ формирует единицы связи, пропорциональные значимости ее офисов (оценивается по размеру, функциям и уровню принятия решений). Сумма таких взвешенных единиц по всем фирмам образует попарное значение интенсивности связи или уровень сервисного присутствия (Service Value, SV). Матрица SV-значений для всех пар городов служит основой для расчета сетевых показателей. Суммирование SV-значений в данном городе со всеми городами сети дает его суммарную сетевую связность; ее нормирование к максимальному значению (Лондон = 100%) - оценку глобальной сетевой связности города (Global Network Connectivity, GNC).

Использование данных за два крайних доступных периода наблюдения (2012 и 2020 гг.) позволяет зафиксировать структурные сдвиги в архитектуре глобальных финансов и переток финансовой мощи между центрами силы.

ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ

Глобальные финансы как фактор центров силы

Глобальные финансы служат центральным узлом перестановки сил на мировой арене:

1) Система концентрирует в себе огромные запасы ресурсов. С 1970 по 2023 гг. стоимость мирового экспорта товаров и услуг увеличилась в 88 раз, а объем внешних финансовых активов [2] – в 308 раз. Если в 1970 г. размер ГФР (по методу активов) оценивался в 500 млрд долл., то к 2023 г. – в 154 трлн долл., что в 1,5 раза выше мирового ВВП [3].

2) Финансовый цикл обладает относительной автономией от торгово-производственного. Финансиализация как модель накопления, при которой прибыль извлекается все в большей степени через финансовые каналы, а не через торговлю и товарное производство [36] получает распространение в мировой экономике [27], а положение стран в финансовой и производственно-торговой иерархии заметно расходится.

3) В глобальных финансах сохраняется модель гегемонии США, которые интегрированы в мировую экономику в большей степени через финансы. США вынуждены нести издержки в виде хронического дефицита торгового баланса, через который остальной мир получает необходимые доллары, а взамен в защищенные от риска долларовые активы идет поток мирового капитала по заниженной доходности, что помогает финансировать госдолг и бюджетный дефицит. Это превращает глобальные финансы в накопитель масштабных рисков, таких как утрата долларом статуса резервной валюты, пересмотр премии за безрисковость американских казначейских бумаг на фоне отсутствия фискальной консолидации и беспрецедентного размера госдолга. Реализация этих рисков создает условия для масштабной трансформации центров силы.

4) Архитектура глобальных финансов становится ареной, где решается вопрос о будущем мироустройстве. Согласно теории циклов капиталистического накопления Арриги [19, 2, 20], где смена гегемонистских государств (коалиций) сопровождается чередованием фаз материальной и финансовой экспансии. Период после глобального финансового кризиса 2008 г. в более поздних исследованиях, применяющих эту модель, рассматривается как терминальный кризис американской гегемонии, являющийся результатом исчерпания финансовой экспансии, за которым следуют обвалы, войны и системные кризисы [25].

5) Иерархия глобальных финансов несет эффект инерционности, замедляющий геополитические сдвиги, что обусловлено контролем западных блоков. Пример – зависимость многих стран Глобального юга от заимствований на глобальном финансовом рынке, контролируемом западным блоком, геополитическая дистанция с которым нередко высока. Формы проявления этого контроля ограничивают возможности незападных центров силы по использованию имеющихся ресурсов, тогда как контролирующий блок удерживает и распространяет свое влияние под угрозой финансовых санкций и отказа в доступе к сети для неугодных акторов.

6) Валютные резервы, альтернативные платежные системы и цифровые финансы представляют инструменты сопротивления контролю западных стран над мировыми платежными системами и рынками капитала, однако доступны лишь ограниченному кругу крупных незападных экономик, достигших значимого веса в мировом хозяйстве. Развивая курс на финансовую автономию, эти страны последовательно сужают финансовое пространство западного блока, усиливая конкуренцию внутри него, ускоряя выдвижение новых центров силы и оттесняя на периферию прежде лидировавшие, но менее адаптивные экономики.

Таким образом, глобальные финансы составляют центральный узел перестановки сил на мировой арене, изменения в них затрагивает всех мировых акторов без исключения.

Геофинансовая фрагментация как особая форма проявления финансовой мощи

Направленность воздействия глобальных финансов циклична и меняется в фазах глобализации – фрагментации. Волновой механизм развития следует общей логике сетевого взаимодействия, при которой устойчивость сети определяется соотношением издержек поддержания связей и выгод от них [31,32]. По мере роста таких издержек из-за необходимости обхода возникающих барьеров, повышения прямых расходов на проведение операций, потерь от санкций, а также привнесенной волатильности и финансовых кризисов, - издержки начинают различаться между близкими и удаленными (в том числе геополитически) участниками. В таком случае возможен распад единой сети на региональные или геополитические контуры вокруг нескольких центров. Запуск нового витка глобализации связан с крупными нововведениями (распространение золотого стандарта, переход к доллароцентричной системе). В научной литературе выделены и описаны две волны глобализации: 1870-1914 гг. и начало 1960-х – по н.в. [22, 40].

Терминологический аппарат, описывающий эти процессы, остается неупорядоченным, и слабо проработанным. В данном исследовании для точного отражения рассматриваемого феномена вводится термин «геофинансовая фрагментация» как процесс структурного разобщения глобальных финансов, при котором капитал, инфраструктура и регуляторные стандарты утрачивают единство, замыкаясь в слабо связанных контурах.

В отличие от широко распространенного термина «деглобализация» фрагментация не означает общего сокращения трансграничных потоков или плотности связей, так как внутри контуров может наблюдаться их рост. Также суть фрагментации иногда отражается в термине «медленная глобализация» [26]. От «регионализации» ее отличает то, что в качестве контуров выступает не только совокупность стран из географически близких регионов. С термином «фрагментация» также соотносится «децентрализация», когда сокращаются потоки, интенсивность и сила связи на межконтинентальных (не региональных) расстояниях или между противоборствующими геополитическими блоками.

Большая часть исследований рассматривает глобализацию-фрагментацию как единый процесс на всех сегментах рынка (торговля, финансы, миграция). Индекс глобализации KOF с 2019 г. измеряет ее по экономическому, социальному и политическому направлениям, разграничивая внутри экономического направления торговую и финансовую составляющие [30]. Однако волны финансовой фрагментации отличаются более длительными фазами ввиду высокой инерционности архитектуры глобальных финансов. Так, Болдуин и Мартен показали, что, несмотря на признанное завершение первой волны глобализации в 1914 г., глобализация финансов активно продолжалась вплоть до 1929 г., когда лидерство в международных финансовых делах перешло от Лондона к Нью-Йорку [22].

Для отражения этого аспекта мы дополняем термин характеристикой «геофинансовая», чтобы отделить его от используемого МВФ с 2023 г. термина «геоэкономическая (геополитическая) фрагментация» [18, 29]. Суть последней - многомерный, политически обусловленный разворот глобальной экономической интеграции, реализующийся через несколько каналов: торговлю, миграцию, потоки капитала, распространение технологий.

Приставка «гео-» у МВФ означает «геополитический». В нашем представлении она имеет пространственно-позиционное значение (как в финансовой географии Голдфингера) и подчеркивает, что в центре внимания находится архитектура взаимного расположения центров силы в иерархии глобальных финансов (дистанция, узлы и связи между ними).

Плотности связей в сети МФЦ

Анализ плотности связей проводится с помощью построения сетевых диаграмм связности МФЦ в 2012 и 2020 гг. (крайние точки доступных данных). Каждый узел - отдельный МФЦ; размер узла – его суммарная сетевая связность (GNC). Чем крупнее узел, тем выше совокупная интенсивность его связей с остальными центрами. Цвет узла соответствует его принадлежности к группам: развитые экономики, развивающиеся рынки, офшоры. Толщина линии пропорциональна SV-значению соединяемой пары центров.

На диаграмме 2012 г. сеть выглядит относительно равномерной: 66 узлов образуют плотное переплетение линий, что отражает высокую среднюю связность между МФЦ (Рисунок 1).

Рисунок 1. Общий вид сети МФЦ в 2012 г. (порог – 20%)

Источник: построено автором по данным GaWC, GNC Rankings и Service Value Matrix, 2012 (da27) [28].

На диаграмме 2020 г. связи уплотняются вокруг четырех ключевых узлов: Лондон, Нью-Йорк (главные центры глобальной сети с плотным ядром связей), формирующийся китайский субкластер (Пекин-Шанхай). Они образуют интенсивные связи как со своими региональными МФЦ, так и с англосаксонским ядром и азиатскими офшорами, тогда как их линии к европейским центрам заметно тоньше. Ключевым узлом европейского кластера выступает Париж, который тесно связан с Лондоном и Нью-Йорком, азиатскими офшорами и китайскими центрами, а также с Франкфуртом, Цюрихом, Женевой и Люксембургом. Внутриевропейские связи слабее трансатлантических и трансазиатских.

Гонконг и Сингапур формируют сильнейший среди офшоров азиатский узел с мощными связями одновременно в трех направлениях - к англосаксонскому ядру, к китайским центрам и к европейским офшорам.

Периферийные узлы образуют разреженную оболочку с тонкими линиями. Таким образом, по сравнению с 2012 г. сеть расширяется географически, но поляризуется вокруг ключевых центров (Рисунок 2).

Рисунок 2. Общий вид сети МФЦ в 2020 г. (порог – 20%)

Источник: построено автором по данным GaWC, GNC Rankings и Service Value Matrix, 2020 (da31) [28].

Матрица SV-связей в глобальной сети МФЦ и ее динамика

Сравнительный анализ матриц SV-связей за 2012 и 2020 гг. выявляет структурный сдвиг в глобальной сети МФЦ.

В 2012 г. наиболее интенсивные связи приходятся на МФЦ верхнего уровня с GNC > 50%, формируя плотный горизонтальный пояс в верхней части матрицы (Рисунок 3).

Рисунок 3. Матрица SV-связей между МФЦ в 2012 г. (66 МФЦ)

Источник: построено автором по данным GaWC, GNC Rankings и Service Value Matrix, 2012 (da27) [28].

Комментарий: МФЦ упорядочены по убыванию суммарной сетевой связности (GNC, % от Лондона). Пунктирная линия на рисунке — граница GNC = 50%.

К 2020 г. зоны высокой, средней и низкой интенсивности связей все более проникают друг в друга по мере снижения ранга МФЦ. Это означает, что для периферийных центров партнеры с наиболее высокой интенсивностью связей смещаются с глобальных хабов на узлы среднего уровня. Это свидетельствует о формировании многоуровневой полицентрической архитектуры сети при сохранении глобального ядра (Рисунок 4).

Рисунок 4. Матрица SV-связей между МФЦ в 2020 г. (99 МФЦ)

Источник: построено автором по данным GaWC, GNC Rankings и Service Value Matrix, 2020 (da31) [28].

Комментарий: МФЦ упорядочены по убыванию суммарной сетевой связности (GNC, % от Лондона). Пунктирная линия на рисунке — граница GNC = 50%.

Состав первой десятки центров по связности остается практически неизменным и удерживает статус глобального ядра: Лондон, Нью-Йорк, Гонконг, Сингапур, Париж, Шанхай, Дубай, Токио, Пекин, Сидней. Более показательны изменения во втором эшелоне (11–20-е места): к 2020 г. в него вошли Мумбаи и Сан-Паулу - представители развивающихся экономик, ранее занимавшие периферийные позиции, а также новые центры (Лос-Анджелес). Верхняя граница группы «выше среднего» (GNC > 50%) сузилась с 20 центров в 2012 г. до 10 в 2020 г., что подтверждает поляризацию сети вокруг меньшего числа лидеров при одновременном увеличении общего числа участников.

Региональные субцентры и зоны притяжения

Анализ структуры топ-3 партнеров по интенсивности SV-связей для каждого МФЦ позволяет выявить формирующиеся региональные субцентры - города, регулярно занимающие третью позицию по значимости связей у периферийных и региональных центров. Первые два места у подавляющего большинства МФЦ устойчиво занимают Лондон и Нью-Йорк, что подтверждает их роль глобального ядра сети. Исключение составляют китайские МФЦ: в 2012 г. Шэньчжэнь ориентировался на Пекин как на первичного партнера, а в 2020 г. семь новых китайских центров - Чэнду, Тяньцзинь, Ханчжоу, Нанкин, Ухань, Далянь, Циндао - также замыкались на Пекин, а не на Лондон или Нью-Йорк, что свидетельствует о формировании самостоятельного китайского субкластера внутри глобальной сети.

В 2012 г. на роль региональных субцентров претендовали Гонконг, Сингапур и Париж. К 2020 г. наряду с этими центрами оформляются субцентры с региональной специализацией. Дубай - для МФЦ Ближнего Востока, Африки, части Европы; Пекин - для китайских городов второго эшелона; Шанхай - для более широкого круга азиатских и европейских центров. Лос-Анджелес формирует зону притяжения для американских региональных МФЦ, выполняя роль западного внутреннего хаба при том, что Нью-Йорк обслуживает глобальные трансграничные связи. Токио, несмотря на высокий GNC, не формирует самостоятельной региональной зоны притяжения, так как МФЦ Юго-Восточной Азии ориентируются на Гонконг и Сингапур, оставляя Токио лишь на четвертой позиции среди партнеров региона (Таблица 1).

Таблица 1. Региональные субцентры МФЦ и их зоны притяжения (SV-значение > 200), 2020 г.

Москва в 2012 г. входила в число ведущих незападных центров с GNC 58% - выше Шанхая и Пекина. Ее интеграция носила западноцентричный характер: максимальные связи с Лондоном и Нью-Йорком, далее - азиатские офшоры и Париж. При этом Москва не выполняла функции субцентра ни российского, ни постсоветского. К 2020 г. GNC Москвы снизился до 48,8%, она сохранила западноцентричную структуру связей, однако их интенсивность упала по всем направлениям. Санкт-Петербург, вошедший в выборку в 2020 г., демонстрировал низкую связность (GNC=20,9%). Таким образом, Россия не стала региональным субцентром для постсоветского пространства и утратила часть позиций в глобальной иерархии МФЦ.

В целом, число региональных субцентров выросло с трех в 2012 г. до семи в 2020 г., а их географический охват существенно расширился. Это свидетельствует о том, что интеграция периферийных МФЦ в глобальную сеть все в большей мере осуществляется через региональные субцентры, а не через прямые связи с глобальным ядром - Лондоном и Нью-Йорком.

Динамика МФЦ по данным индекса финансовых центров (GFCI)

Наблюдается переток финансовой мощи от глобального ядра к региональной и локальной периферии как следствие геофинансовой фрагментации. Число центров с глобальным статусом (ядро) сокращается, тогда как число центров международного и локального статуса (периферия) растет (Таблица 2).

Таблица 2. Динамика МФЦ по группам стран, 2014–2025 гг.

** Снижение рейтингов под влиянием коронавирусной инфекции COVID-19 и разной скорости выхода стран из этого кризиса.

Источник: рассчитано автором по Z/Yen Group, The Global Financial Centres Index (GFCI 16, 30, 38) [44].

Так, число глобальных центров сократилось во всех группах стран с максимума 2021 г. в целом на 16, а число международных - выросло на 31. Единственными центрами, удерживающими глобальный статус на протяжении всего периода наблюдения, были: Нью-Йорк, Лондон, Сеул, Токио, Пекин и Шэньчжэнь.

При этом подъем периферии был связан со сменой ролей между западными и незападными офшорами. Пять крупных западноевропейских офшоров (Амстердам, Дублин, Люксембург, Цюрих и Женева) понизили статус с глобального до международного, тогда как Дубай и Маврикий, напротив, поднялись до глобального уровня. Малые нишевые юрисдикции - Кипр, Гернси, Лихтенштейн, Багамы, Барбадос - не сумели адаптироваться к ужесточению требований к налоговой прозрачности и опустились в низшую категорию формирующихся центров.

Москва до 2014 г. позиционировалась как перспективный глобальный центр и региональный хаб для Восточной Европы и Центральной Азии, но под влиянием санкций трансформировалась из глобального диверсифицированного центра в специализированный, а после 2022 г. понижена до претендента на международный уровень; Санкт-Петербург - до формирующегося локального. Этот сдвиг отражает как объективные факторы (санкции, разрыв корреспондентских связей), так и методологическую асимметрию индекса, чья респондентская база смещена в сторону западных участников.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глобальные финансы трансформируются, вместе с этим происходит поляризация и перераспределение финансовой мощи между центрами силы. Характер этого перераспределения - медленный и последовательный, идущий «снизу-вверх» вопреки заданной вертикали глобальной финансовой иерархии.

Формальный статус глобального ядра (США и Великобритания) сохраняется, но необходимость прямого обращения к нему для остальной сети снижается. Растущие периферийные МФЦ все чаще интегрируются в глобальную сеть не через прямую связь с этими двумя центрами, а через посредничество региональных узлов (Дубай, Шанхай, Пекин, Гонконг, Сингапур). При этом ужесточается конкуренция за финансовые потоки внутри западного блока. Идет расслоение на финансовый центр (США с Великобританией) и финансовую периферию (страны ЕС, прежде всего Германия и Франция, а также Япония).

Китай сформировал самостоятельный, не замыкающийся на глобальное ядро субкластер. Так, Шанхай и Пекин вошли в первую пятерку по связности, а новые китайские центры второго эшелона (Чэнду, Тяньцзинь, Ханчжоу, Нанкин, Ухань, Далянь, Циндао) ориентируются на Пекин, а не на Лондон или Нью-Йорк. Страны Персидского залива, прежде всего ОАЭ, укрепили статус за счет специализации Дубая как самостоятельного субцентра для Ближнего Востока, Африки и части Европы, доросшего до глобального статуса по GFCI. В сторону Дубая и родственных ближневосточных центров смещается функция офшорного посредничества, прежде выполнявшаяся западноевропейскими юрисдикциями (Амстердам, Дублин, Люксембург, Цюрих, Женева).

Гонконг и Сингапур упрочили положение сильнейшего азиатского узла с одновременными интенсивными связями с англосаксонским ядром, китайскими центрами и европейскими офшорами, то есть выступают посредником между всеми крупными полюсами одновременно.

Ослабление Москвы не равнозначно исключению России из глобальных финансов. Оно означает переход от прямого участия к опосредованному, через узлы дружественных юрисдикций незападных контуров Пекин-Шанхай и Гонконг-Дубай. Это создает альтернативные точки входа в глобальные финансы. Показательно, что именно эта функция посредничества уже становится предметом вторичного санкционного давления. Делаются попытки ограничить использование ближневосточных и азиатских финансовых каналов с капиталом российского происхождения. Это означает, что устойчивость новой конфигурации для России не гарантирована: чем более узнаваемым становится канал (Гонконг, Дубай) как транзитный маршрут, тем выше вероятность его сужения под внешним давлением. С одной стороны, Россия выигрывает от полицентричности мировой финансовой архитектуры, но ее собственная позиция в этой архитектуре остается неопределенной.

Для того чтобы стать полноценным центром силы, обладающим финансовой мощью, России необходимо восстановить собственную узловую роль как в альтернативном контуре финансовой инфраструктуры (параллельные платежные системы, цифровые валюты центральных банков, криптовалюты в обход доллароцентричной системы), так и на пространстве ЕАЭС в качестве регионального финансового центра.

[1] Термин, введенный американским публицистом Ч. Краутхаммером в 1990 г. для обозначения переходного состояния международной системы после окончания холодной войны, при котором единственная сверхдержава (США) не имеет равного военно-политического и экономического противовеса [35].

[2] Внешние финансовые активы - это совокупная стоимость всех финансовых требований резидентов данной страны к нерезидентам, оцененная на определенную дату (как правило, на конец года) в текущих ценах (долларах США). Они формируют активную часть международной инвестиционной позиции (IIP) страны и отражают объем накопленных зарубежных инвестиций (прямых и портфельных), вложений в финансовые деривативы и объем валютных резервов.

[3] Рассчитано по: [38, 39]. Мировой ВВП, мировой экспорт товаров и услуг в текущих ценах – База данных мирового экономического развития Всемирного Банка. Без учета офшоров