Прогнозная модель развития экономики регионов России до 2050 года в условиях энергетического перехода

Введение

Четвёртый энергетический переход, обусловленный усилением климатической повестки, развитием технологий возобновляемой энергетики и ускорением декарбонизации мировой экономики, ставит перед Россией фундаментальные вызовы. Страна, обладающая значительными запасами ископаемых энергоресурсов и развитым традиционным энергетическим сектором, вынуждена искать баланс между поддержанием энергетической безопасности и адаптацией к новым международным и экологическим реалиям. Согласно утверждённой Правительством РФ Стратегии социально-экономического развития Российской Федерации с низким уровнем выбросов парниковых газов до 2050 г. [20], Россия стремится достичь углеродной нейтральности не позднее 2060 г. Ключевой аспект низкоуглеродной трансформации —«координация региональных и корпоративных стратегий, предполагающая управление природопользованием с учётом углеродоёмкости экономики, потенциала углеродопоглощения естественных экосистем и повышения энергоэффективности в рамках реализации компаниями ESG-повестки» [6, с. 76] (Bobylev et al., 2025). Однако агрегированные национальные показатели скрывают колоссальную региональную дифференциацию. Наиболее полное представление о региональной структуре выбросов даёт методика И.А. Шампурова, основанная на сочетании нормативного расчёта выбросов от первичных данных с помощью специализированных коэффициентов, а также распределении страновых значений Национального кадастра РФ с помощью вспомогательных показателей-маркеров [27, с. 106–124] (Shampurov, 2024). При этом отсутствие в России официальной статистики выбросов парниковых газов на региональном уровне, а также единой методической базы для их субнациональной оценки создаёт существенные препятствия для эффективной региональной климатической политики. Аналогичные институциональные барьеры и ограничения, связанные с пространственной дифференциацией и сжатием экономического пространства, особенно в сельской местности и депрессивных регионах, были выявлены в исследованиях, посвящённых демографическим и инфраструктурным диспропорциям развития регионов России [17, с. 646–650] (Nefedova et al., 2025). Более того, как отмечают Ф.Г. Вагапова, Р.Н. Вагапов и С.В. Устинкин, сама климатическая повестка в России и ряде стран ЕАЭС пока не всегда выделяется в самостоятельную повестку, что ограничивает деятельность эко-НКО и затрудняет общественный контроль [7, с. 172–174] (Vagapova et al., 2020). Схожие проблемы согласования климатических и экономических приоритетов на наднациональном уровне анализируются и в контексте формирования общих рынков углеродных единиц в рамках ЕАЭС, где отсутствие унифицированных методов верификации углеродного следа создаёт риски для экспортного потенциала и инвестиционной привлекательности государств-членов союза [8, с. 1625] (Volkova et al., 2025).

Цель данной статьи — выявить и проанализировать ключевые противоречия энергетического перехода в региональном разрезе, предложить типологию регионов РФ по степени «энергопереходной уязвимости» и разработать прогнозную модель развития экономики регионов до 2050 года.

Методы и методология

Для достижения цели исследования была разработана методологическая стратегия, объединяющая прогнозный анализ развития топливно-энергетического комплекса, региональный экономический анализ и логико-парадоксальный метод.

Теоретико-методологическая основа базируется на диалектическом подходе, рассматривающем энергетический переход как источник разнонаправленных эффектов в регионах с различной отраслевой специализацией и стартовыми условиями. Такой подход согласуется с современными эконометрическими моделями, связывающими демографическую динамику и экономическую устойчивость регионов с тремя группами факторов — экономическими, институциональными и культурными, что позволяет учитывать не только материальные, но и социально-психологические ограничения при прогнозировании регионального развития [5, с. 25–27] (Balatsky et al., 2023).

Эмпирическую базу составили данные Федеральной службы государственной статистики (Росстат) [24], данные Министерства энергетики РФ, сценарные прогнозы развития энергетики России до 2050 года [19], данные Ассоциации развития возобновляемой энергетики (АРВЭ) [2;3], оценки выбросов парниковых газов по регионам РФ [27], аналитические материалы и прогнозы развития угольной промышленности России до 2040–2050 годов [10; 19;22;25;26], данные Министерства экономического развития РФ по Сахалинскому климатическому эксперименту [16], а также статистические показатели энергоёмкости валового регионального продукта [24].

Для оценки инвестиционной составляющей энергоперехода были привлечены результаты исследований, посвящённых эффективности капиталовложений в региональную электроэнергетику и механизмам сбалансированности макроэкономических и микроэкономических интересов в процессе производства и потребления электроэнергии после демонополизации отрасли [12, с. 6] (Erygina et al., 2025).

В качестве инструмента сравнения и выбора эффективных моделей институциональной поддержки в работе был использован анализ деятельности пенсионного фонда Норвегии («Global»), который был сформирован за счёт природной ренты от углеводородов и в настоящее время активно инвестирует средства по всему миру, способствуя более мягкому переходу к низкоуглеродной экономике. Этот опыт рассматривается как потенциальный ориентир для формирования фондов развития регионов в России, которые могли бы аккумулировать часть доходов от экспорта энергоресурсов и реинвестировать их в диверсификацию экономики углеродоёмких регионов [1, с. 36–38] (Andreev et al., 2023).

Методика выделения «энергопереходных разрывов» базируется на пороговых индикаторах: уровень углеродоемкости ВРП, доля добывающих и энергетических отраслей в ВРП, доля занятых в ТЭК, доля ВИЭ в энергобалансе, наличие региональной стратегии низкоуглеродного развития. Кроме того, были проанализированы предложения по созданию специализированных региональных фондов и механизмов инвестиционной поддержки, включая «зелёные» инвестиционные проекты, налоговые послабления для предприятий возобновляемой энергетики и экоамортизационные премии, что позволило уточнить инструментарий селективной энергомодернизации для разных типов регионов [1, с. 33–35; 18, с. 9–12] (Andreev et al., 2023; Павленко А.Д., 2024).

Результаты исследования

Энергетический переход в России: глобальный контекст и региональное измерение

Четвёртый энергопереход в России характеризуется ускоренным развитием ВИЭ-технологий, снижением стоимости «зелёной» генерации, ужесточением климатического регулирования и трансформацией глобальных энергетических рынков. В ВИЭ-проектах на юге России регионы-лидеры — Ставропольский и Краснодарский края, Астраханская область, Республика Калмыкия — демонстрируют хороший инвестиционный потенциал [10, с. 30; 13, с. 349] (Dzhurtubaeva, 2025; Zhigalov, 2017). Как показывают исследования, потребности регионов в модернизации энергетического сектора требуют незамедлительного обновления физически и морально устаревших основных фондов и расширения способов получения энергии, прежде всего из возобновляемых источников. Региональное развитие возобновляемой энергетики предполагает разработку дорожной карты соответствующих нормативных правовых актов, создание институциональных условий, выбор моделей и принципов построения систем поддержки, механизмов и инструментов привлечения инвестиций в сектор возобновляемой энергетики [11, с. 21] (Dovbiy et al., 2020).

Наибольший объём выбросов парниковых газов в 2020 г. наблюдался в трёх регионах, доминирующих по добыче нефти, газа и угля: Ханты-Мансийском автономном округе, Ямало-Ненецком автономном округе и Кемеровской области. Во вторую группу с высокими выбросами вошли крупнейшие промышленные агломерации — Московская, Самарская, Иркутская, Свердловская области и Красноярский край. Выбросы парниковых газов по регионам определяются в первую очередь их масштабом и структурой экономики. Лишь в 11 регионах в структуре выбросов доминирует не «Энергетика», а «Сельское хозяйство» или «Промышленные процессы» [27, с. 107] (Shampurov, 2024).

Существующая открытая экспортно ориентированная экономическая модель Кемеровской области — Кузбасса сформировалась к началу 2000-х годов. Сегодня в условиях глобального энергоперехода регион оказался в зоне турбулентности и вынужден искать пути адаптации [22, с. 1155] (Suslov et al., 2022). В Кемеровской области по состоянию на начало 2025 года работал 151 угледобывающий комплекс, где среднегодовая численность занятых в отрасли составляла 110 200 человек — примерно 76% всех занятых в угольной промышленности России [25, с. 88–92] (Freedman et al., 2022). Аналогичные вызовы стоят перед Таймырским Долгано-Ненецким районом — крупным центром угледобычи в Арктической зоне. При этом ключевые демографические процессы в стране, включая концентрацию населения в крупных городах и сжатие освоенного пространства, особенно в сельской местности, создают дополнительные ограничения для политики перераспределения трудовых ресурсов в рамках «справедливой трансформации» угольных регионов. Как показано в исследованиях, население продолжает концентрироваться в городах и пригородах центров регионов, что способствует сжатию заселённого пространства и затрудняет реализацию программ создания новых рабочих мест в альтернативных отраслях на депрессивных территориях [17, с. 652] (Nefedova et al., 2020).

Энергетический переход усугубляет существующие региональные диспропорции. Анализ энергоёмкости ВРП регионов показывает, что наиболее высокие показатели энергоёмкости демонстрируют северные и дальневосточные территории с холодным климатом и высокими потерями при транспортировке энергии, а также регионы с высокой долей угля в региональных энергобалансах [13, с. 351] (Zhigalov, 2017). Согласно данным Росстата [24], за три года 15 субъектов Федерации смогли сократить энергоемкость ВРП более чем на 20%, а абсолютные лидеры — Москва и Республика Татарстан — показывают результаты, сопоставимые с европейскими странами. При этом УрФО и СФО характеризуются высокой углеродоёмкостью экономики, обусловленной добывающей специализацией. Доля угля в топливно-энергетическом балансе России прогнозируется на уровне 9–12% до 2050 года [22, с. 1156] (Suslov et al., 2022). В контексте повышения эффективности использования ресурсов в электроэнергетике ряд авторов обосновывает необходимость перехода от доминирования сугубо коммерческих интересов после демонополизации отрасли к поиску баланса с государственными интересами и региональными особенностями, что предполагает разработку и внедрение систем мониторинга инвестиционной деятельности в региональной электроэнергетике [12, с. 3] (Erygina et al., 2025).

Таблица 1

Базовые индикаторы региональной энергоэффективности и углеродной интенсивности макрорегионов РФ

В 2025 году Ставропольский край возглавил топ-3 регионов по установленной мощности объектов ВИЭ (963,69 МВт). В регионе инвесторы реализовали семь ветропарков общей мощностью 765 МВт, а также девять ГЭС и одну крупную СЭС. Совокупные вложения превысили 1,5 трлн. руб. Второе место занимает Астраханская область (694,04 МВт), третье — Ростовская область (607,81 МВт). Совокупно в этих трёх регионах размещено порядка 1/3 всей установленной мощности ВИЭ в РФ [10, с. 28] (Dzhurtubaeva, 2025). Согласно данным АРВЭ [2], в целом по России за первое полугодие 2025 года общая установленная мощность ВИЭ достигла 6,64 ГВт (+7,4% к прошлому году), выработка — 7,1 млрд. кВт·ч, доля в энергобалансе — около 1,18%. В конце июля 2025 года проведён дополнительный отбор проектов ВИЭ для Дальнего Востока: выбраны 45 объектов общей плановой мощностью 1,56 ГВт [3]. На сегодня ВИЭ-генерация представлена в 56 субъектах РФ, в 29 из них реализованы или запланированы проекты в рамках программ поддержки [2].

Несмотря на общемировой тренд к декарбонизации, экономический рост стран Азии и Африки поддерживает спрос на уголь. Основной потенциал роста экспорта российского угля связан с развитием внешних рынков и созданием новой инфраструктуры — это отражено в Энергостратегии РФ до 2050 года [19]. Базовый вариант развития отрасли предполагает, что мировые темпы декарбонизации будут снижены и угольная энергетика сохранит позиции на горизонте минимум двадцати лет [22, с. 1156] (Suslov et al., 2022).

Наиболее сложная ситуация складывается в Кузбассе. На первом этапе (до 2035 г.) речь идёт не о замещении угля, а о создании дополнительных точек роста и стабилизации. На втором этапе (после 2035 г.) региону предстоит радикальная трансформация социально-экономической системы [26, с. 27–30] (Freedman et al., 2024). В основу преобразований должны быть положены принципы «справедливой трансформации» (Just Transition), включающие заблаговременное создание альтернативных рабочих мест, переобучение и поддержку моногородов [25, с. 90] (Freedman et al., 2022). А.И. Копытов и соавторы подчёркивают необходимость поэтапного внедрения экологической концепции в Кузбассе, предусматривающей новые технологии восстановления нарушенных земель и депонирование CO₂ лесами [14, с. 88] (Kopytov et al., 2024). Однако реализация этих принципов наталкивается на структурные ограничения, связанные с дефицитом институтов развития, способных аккумулировать и эффективно перераспределять средства для поддержки угольных регионов. Изучение перспектив функционирования фондов развития регионов в современных условиях показывает, что для успешной трансформации необходимы не только внутренние, но и внешние инвестиционные механизмы, аналогичные тем, что использует, например, пенсионный фонд Норвегии, который смог диверсифицировать доходы от природной ренты и способствовать экологизации экономики [1, с. 31–33] (Andreev et al., 2023).

Ключевые противоречия энергоперехода

В процессе формирования прогнозной модели выявляются четыре системных противоречия.

Противоречие 1. Ресурсно-затратное.

Высокая углеродоемкость как ловушка развития. Регионы с доминированием добывающих производств (Кузбасс, ХМАО, ЯНАО) оказываются в «углеродной ловушке»: их экономика одновременно является основным источником налогов и главным генератором выбросов [27, с. 108] (Shampurov, 2024). По данным Росстата [24], национальные нетто-выбросы парниковых газов в России в 2022 году были оценены в 0,8 млрд. тонн CO₂-экв. при общих антропогенных выбросах около 2,1 млрд тонн CO₂-экв. в год, при этом восемь регионов страны выбрасывают больше, чем поглощают.

Противоречие 2. Инвестиционно-технологическое.

Концентрация «зелёных» инвестиций в лидирующих регионах. Основная доля ВИЭ-мощностей сосредоточена в трёх южных регионах, тогда как углеродоёмкие регионы отстают по внедрению «зелёных» технологий. Согласно обзору АРВЭ [2], всего в России с 2022 года в объекты генерации на ВИЭ было суммарно инвестировано более 700 млрд рублей. При этом в Краснодарском крае только в 2025 году объём инвестиций в проекты по возобновляемой энергетике составил 5 млрд. рублей [13, с. 351] (Zhigalov, 2017). Для преодоления этого разрыва требуются целенаправленные меры по повышению эффективности инвестиций в региональную электроэнергетику, включая внедрение систем мониторинга и сбалансированности интересов, а также совершенствование налоговой политики, стимулирующей климатические проекты. Как отмечается в исследованиях, налоговые механизмы могут стать ключевым вектором для приведения национального законодательства в соответствие с глобальной «зелёной» повесткой и привлечения средств в регионы, отстающие в технологической модернизации [18, с. 6–7] (Pavlenko, 2024).

Противоречие 3. Социально-трудовое.

Занятость в угольной отрасли как зона социальной турбулентности. Сокращение угольной отрасли напрямую влияет на смежные секторы (логистика, машиностроение, социальная сфера моногородов) [25, с. 89] (Freedman et al., 2022). В Кемеровской области в 2025 году численность персонала, занятого непосредственно в угольной отрасли, сократилась до 87,5 тыс. человек при общем числе угледобывающих предприятий 151, из которых к началу 2026 года около 30 находились в «красной зоне» под угрозой остановки [25, с. 90–92] (Freedman et al., 2022). Сложность решения этой проблемы усугубляется общероссийскими демографическими трендами: концентрацией населения в ограниченном числе агломераций и сжатием экономически активного пространства, что снижает мобильность трудовых ресурсов и их способность к переезду в регионы-реципиенты новых рабочих мест. Данные процессы подробно проанализированы в работах по пространственной динамике населения [17, с. 647] (Nefedova et al., 2020).

Противоречие 4. Институционально-информационное.

Отсутствие региональной статистики выбросов. Разрыв между задачами национальной климатической политики и отсутствием официальных данных о выбросах на уровне субъектов Федерации. Сахалинский эксперимент создал первый региональный кадастр [4, с. 18] (Balabanova, 2025), а в 2025 году его опыт начали распространять ещё шесть субъектов [16], однако единой общенациональной методики пока нет. При этом существующее федеральное и региональное законодательство в сфере климатических требований развивается неравномерно, и его совершенствование, в частности, в части налоговой политики, может сыграть критическую роль в создании эффективных стимулов для бизнеса по сокращению выбросов и инвестированию в «зелёные» технологии, что напрямую связано с необходимостью институционального обеспечения энергоперехода на местах [18, с. 4] (Pavlenko, 2024).

Таблица 2

Ключевые противоречия энергетического перехода в региональном разрезе

На основе анализа углеродоемкости, структуры выбросов, уровня развития ВИЭ, данных о занятости в угольной отрасли и социальных рисков до 2050 года выделяются четыре типа регионов. Типология построена с учётом концепции региональной дифференциации процессов декарбонизации, предложенной В.М. Гильмундиновым, Ю.В. Панковой и Т.О. Тагаевой [9, с. 91–95] (Gilmundinov et al., 2023).

Таблица 3

Типология регионов РФ по характеру энергопереходной уязвимости

На основе Энергетической стратегии РФ до 2050 года [19] и глобальных климатических прогнозов [9] авторами разработаны четыре сценария развития:

Сценарий 1. «Инерционный» — сохранение текущей структуры ТЭК с ростом доли ВИЭ до 2–3% к 2050 году. Экономика угольных регионов будет зависеть от экспорта, но глобальное сокращение спроса приведёт к стагнации [22, с. 1158] (Suslov et al., 2022).

Сценарий 2. «Форсированной декарбонизации» — жёсткое следование целям Парижского соглашения, достижение углеродной нейтральности к 2060 году. Для угольных регионов — глубокий кризис без предварительной диверсификации [6, с. 74–75] (Bobylev et al., 2024).

Сценарий 3. «Сбалансированной модернизации» — постепенное наращивание ВИЭ (5–7% к 2050 году), модернизация традиционной генерации. Мировые темпы декарбонизации снижены, уголь сохраняет позиции [22, с. 1159] (Suslov et al., 2022).

Сценарий 4. «Регионально-дифференцированный» — дифференцированные целевые показатели декарбонизации с учётом стартовых условий каждого типа регионов. Создание механизма межрегионального перераспределения средств (углеродного налога) для поддержки угольных территорий [25, с. 95] (Freedman et al., 2022).

Таблица 4

Базовые параметры сценариев прогнозной модели

Углеродный фактор — наиболее высокие показатели в углепромышленных и нефтегазовых регионах [27, с. 108] (Shampurov, 2024). Высокая энергоёмкость ВРП коррелирует с высокой долей угля [13, с. 350–351] (Zhigalov, 2017).

Технологический фактор — лидерами по внедрению ВИЭ выступают регионы с исходно низкой углеродоёмкостью (юг России), тогда как регионы с высокими выбросами отстают [10, с. 31] (Dzhurtubaeva, 2025). Инвестиционный разрыв усиливается: с 2022 года в ВИЭ-проекты вложено более 700 млрд. рублей [2], и эти средства сконцентрированы в трёх-четырёх регионах. Для преодоления этого разрыва необходима целенаправленная государственная политика, включающая создание специализированных инвестиционных фондов и применение налоговых инструментов, стимулирующих «зелёные» инвестиции в отстающих регионах. Опыт Норвегии демонстрирует, что фонды, сформированные за счёт природной ренты от углеводородов, могут служить эффективным механизмом для долгосрочного инвестирования в экологические проекты и диверсификацию экономики [1, с. 37] (Andreev et al., 2023).

Социальный фактор — для угольных регионов ключевая задача — «справедливая трансформация», включающая создание альтернативных рабочих мест и переобучение [14, с. 87–90] (Kopytov et al., 2024). В Кемеровской области, где угольный сектор обеспечивает занятость 87,5 тыс. человек, потенциал увольнений в случае его сворачивания затрагивает до 150 тыс. жителей в смежных отраслях [25, с. 90] (Freedman et al., 2022). Как показывают демографические исследования, успех подобных программ переобучения и перераспределения рабочей силы напрямую зависит от способности регионов привлечь и удержать человеческий капитал, что в условиях сжатия освоенного пространства и миграции населения в крупные агломерации становится крайне сложной задачей. Эконометрические модели демографической экспансии, связывающие прирост населения с экономическими, институциональными и культурными факторами, свидетельствуют о необходимости комплексного подхода, выходящего за рамки сугубо экономических стимулов [5, с. 29] (Balatsky et al., 2023).

Матрица региональных стратегий [13, с. 352; 14, с. 88] (Zhigalov, 2017; Kopytov et al., 2024):

- «Красный» тип — внедрение принципов «справедливой трансформации», экологическая концепция Кузбасса (рекультивация, новые рабочие места).

- «Оранжевый» тип — утилизация попутного газа, развитие нефтегазохимии.

- «Жёлтый» тип — наращивание ВИЭ, развитие производства оборудования, «зелёные» сертификаты.

- «Зелёный» тип — лесоклиматические и агроклиматические проекты, выпуск углеродных единиц.

- Смешанный тип — дорожные карты диверсификации (АПК, туризм, малая генерация).

Сахалинский эксперимент стал первым в России опытом внедрения системы регулирования выбросов на региональном уровне. Эксперимент стартовал в 2022 году по указанию Президента РФ на территории Сахалинской области. Основная цель — достижение углеродной нейтральности региона к концу 2025 года [4, с. 17] (Balabanova, 2025). По итогам 2024 года в регионе зарегистрирован отрицательный углеродный баланс, то есть объём поглощения парниковых газов превысил выбросы, а в 2025 году цели эксперимента были выполнены досрочно [16].

В эксперименте участвуют 35 компаний. За 2024–2025 годы они в совокупности сократили выбросы парниковых газов почти на 160 тыс. тонн CO₂-экв., что сравнимо с суммарными выбросами 35 тыс. легковых автомобилей за год. Впервые в рамках эксперимента было выпущено решение о выполнении участником (ПАО «Сахалинэнерго») установленной квоты выбросов, после чего на его счёте в реестре углеродных единиц зарегистрированы первые 684 единицы выполнения квоты [16]. По итогам 2025 года опыт Сахалинской области распространяется на шесть регионов: Республику Саха (Якутия), Республику Коми, Татарстан, Иркутскую и Архангельскую области, а также Ставропольский край [16].

Энергостратегия до 2050 года определяет цели развития энергетики России: ускоренное развитие переработки нефти и газа, расширение газификации регионов, обеспечение внутреннего рынка доступными нефтепродуктами [19]. Предусмотрены приоритеты технологического развития — атомная энергетика, водородные технологии, системы накопления энергии [23, с. 102] (Turganbek, 2025).

Интеграционное измерение в ЕАЭС: углеродная интеграция — формирование общего рынка углеродных единиц, признание климатических проектов. Однако в рамках ЕАЭС пока отсутствует единая система подсчёта углеродного следа и его верификации, что создаёт риски для экспорта и инвестиционной привлекательности [15, с. 72] (Malikova et al., 2024).

Заключение

Проведённое исследование позволяет сделать следующие выводы.

1. К 2050 году Россия столкнётся с «энергопереходными разрывами». Наибольший объём выбросов сосредоточен в трёх регионах: ХМАО, ЯНАО и Кемеровская область [27, с. 120] (Shampurov, 2024). Доля ВИЭ в энергобалансе РФ — около 1,2% [2], при этом 30% мощностей ВИЭ сконцентрированы в трёх южных регионах [10, с. 32] (Dzhurtubaeva, 2025). При этом в Кемеровской области в 2025 году численность занятых в угольной отрасли сократилась до 87,5 тыс. человек, а 30 из 151 предприятия оказались в «красной зоне» [25, с. 94] (Freedman et al., 2022).

2. Энергетический переход порождает четыре системных противоречия: ресурсно-затратное, инвестиционно-технологическое, социально-трудовое, институционально-информационное (табл. 2).

3. Разработанная типология регионов («красный», «оранжевый», «жёлтый», «зелёный», смешанный) позволяет дифференцировать политику. Для углепромышленных регионов необходима «справедливая трансформация» для южных регионов — развитие ВИЭ с учётом высокого инвестиционного потенциала (более 700 млрд. рублей инвестиций в отрасль с 2022 года [2]); для низкоуглеродных — лесоклиматические проекты. При этом эффективность предлагаемых мер в каждом типе регионов может быть повышена за счёт адаптации успешных международных практик, таких как создание специализированных фондов развития (по аналогии с норвежским пенсионным фондом «Global»), и применения дифференцированных налоговых стимулов в соответствии с климатическим законодательством [1, с. 33–34] (Andreev et al., 2023).

4. Ключевые инструменты модели «селективной энергомодернизации»: отказ от универсальной декарбонизации в пользу дифференцированных показателей; внедрение механизмов «справедливой трансформации»; развитие распределённой генерации на основе ВИЭ в южных и дальневосточных регионах (включая отбор 45 проектов на 1,56 ГВт для Дальнего Востока [3]); создание региональных систем углеродного регулирования по аналогии с Сахалинским экспериментом тиражирование успешных практик (лесоклиматические проекты, углеродное земледелие) [4;16] (Balabanova, 2025). Институциональной основой для этих инструментов должно стать совершенствование российского климатического законодательства и налоговой политики, а также создание эффективных механизмов межрегионального перераспределения ресурсов, включая потенциал фондов развития регионов [1, с. 35] (Andreev et al., 2023).

5. Наиболее предпочтительным для долгосрочной экономической безопасности является «регионально-дифференцированный» сценарий. Пик потребления металлургического угля ожидается в 2030-е годы, что даёт углепромышленным регионам временное окно для диверсификации [22, с. 1159] (Suslov et al., 2022). Успешность диверсификации в рамках этого временного окна будет определяться способностью регионов привлечь и эффективно использовать инвестиции, что, в свою очередь, зависит от качества институциональной среды, демографического потенциала и социально-культурных факторов, подробно проанализированных в современных исследованиях пространственного и демографического развития России [17, с. 658; 25, с. 27] (Nefedova et al., 2020; Freedman et al., 2022).

Дальнейшие исследования необходимо направить на разработку количественных пороговых моделей энергоперехода для регионов разных типов и эмпирическую верификацию предложенных мер на примере пилотных регионов (Кемеровская область, Ставропольский край, Сахалинская область). Особого внимания заслуживает изучение трансграничных и интеграционных аспектов энергоперехода, включая гармонизацию климатической и демографической политики в рамках ЕАЭС, а также разработку общих подходов к оценке демографической и энергетической безопасности государств-членов союза [26, с. 1628] (Freedman et al., 2024).