Институциональные факторы экономического неравенства

Введение. В современном мире экономическое неравенство является одной из ключевых социально‑экономических проблем, оказывающих влияние на устойчивость развития, качество человеческого капитала и уровень доверия к институтам государства и рынка. Текущая ситуация характеризуется глубокими структурными изменениями, связанными с экономическими, политическими, социальными, технологическими и демографическими факторами, которые трансформируют рынок труда, систему перераспределения и механизмы социальной мобильности, усиливая дифференциацию доходов и возможностей.

В рамках настоящего исследования используется методология нового институционализма, позволяющая рассматривать экономическое неравенство как результат взаимодействия формальных и неформальных институтов, исторически сложившихся правил, практик правоприменения и моделей государственной политики. Такой подход акцентирует внимание на том, как институциональная архитектура общества задает рамки для распределения ресурсов, доступа к социальным лифтам и закрепления привилегий отдельных групп.

Существенный вклад в анализ долгосрочной динамики имущественного расслоения внес Т. Пикетти, который на основе масштабных исторических данных по доходам и богатству показал, что устойчивое превышение нормы доходности капитала над темпами экономического роста ведет к концентрации богатства и усилению неравенства [26]. Проведенный им анализ структурных сдвигов в распределении доходов и роли наследуемого капитала позволяет трактовать современное состояние как возвращение к патримониальному капитализму с высокой межпоколенной передаваемостью богатства. Институциональные аспекты формирования и воспроизводства неравенства раскрываются в трудах Д. Норта, Д. Асемоглу и Дж. Робинсона, где подчеркивается роль инклюзивных и экстрактивных институтов, качества прав собственности и механизмов правоприменения [8; 15]. Эти работы демонстрируют, что влияние неравенства на экономический рост и социальную стабильность существенно зависит от характеристик политико‑правовой системы и конфигурации социального государства.

В российской научной литературе проблематика экономического неравенства также рассматривается на основе применения институциональной исследовательской программы. Р. И. Капелюшников анализирует различия между неравенством по доходам и по богатству, подчеркивая слабую корреляцию этих показателей и роль наследования в концентрации активов [4]. О. И. Шкаратан рассматривает механизмы воспроизводства социально‑экономического неравенства в современной России, связывая их со стратификационной структурой общества и ограниченной социальной мобильностью [12]. В. М. Полтерович вводит концепцию институциональных ловушек, поясняя, как устойчивые неэффективные нормы и практики, включая коррупцию и слабое правоприменение, закрепляют неблагоприятное распределение ресурсов и препятствуют снижению неравенства [9].

В то же время в литературе недостаточно систематизированы эмпирические сопоставления различных институциональных моделей – скандинавской, континентальной, либеральной и постсоциалистической – с точки зрения их влияния на динамику неравенства и риски бедности, особенно применительно к странам с переходной экономикой, включая Россию. Недостаточно изучены сочетания исторически сложившихся паттернов институционального развития, масштабов теневой экономики, качества правоприменения и параметров социальной политики в долгосрочном измерении. Этот научный пробел определяет необходимость комплексного анализа институциональных факторов неравенства на материале разных стран и выявления специфики российской траектории.

Целью настоящего исследования является выявление ключевых институциональных факторов, определяющих уровень и устойчивость экономического неравенства в странах с различными моделями социального государства, а также оценка особенностей российской модели на фоне международных сопоставлений. Научная новизна работы заключается в интеграции методологии нового институционализма с эмпирическим анализом показателей неравенства и риска бедности для ряда стран, представляющих различные типы институциональных режимов, а также в акценте на роли институциональных ловушек, качества правоприменения и конфигурации социального государства в воспроизводстве или смягчении неравенства, в том числе в российском контексте.

В качестве авторской гипотезы выдвигается предположение о том, что устойчиво высокий уровень экономического неравенства в странах с постсоциалистическими и либеральными моделями обусловлен не только параметрами рыночного распределения доходов, но и воспроизводством неэффективных институтов – теневой экономики, коррупционных практик, слабого правоприменения и фрагментированных механизмов социальной защиты. Методологию исследования составляет институциональный подход в русле нового институционализма, который задает рамку анализа взаимодействия исторически сложившихся институтов, государственной политики и распределения доходов. Эмпирическая база же формируется на основе международных и национальных статистических данных.

Основная часть. Феномен экономического неравенства зачастую сводят к упрощённому представлению о разрыве между «богатыми» и «бедными» слоями населения. Однако экономическое неравенство представляет собой более сложное явление, отражающее количественную вариацию результатов экономической деятельности и распределения ресурсов в обществе. Это требует чёткого определения, какие именно аспекты экономической и институциональной сферы влияют на его формирование и воспроизводство.

Современные исследования Т. Пикетти, прежде всего, монография «Capital in the Twenty‑First Century» (2014), основанные на анализе долгосрочных рядов по доходам и богатству, показывают, что превышение нормы доходности капитала над темпами экономического роста ведёт к усилению концентрации богатства и росту имущественного неравенства [26]. Данная тема также поднимается в работе Р. И. Капелюшников «Экономическое неравенство – вселенское зло?» [4]. Согласно этой работе, экономическое неравенство может быть выражено неравенством в доходах (потоковая величина) и неравенством в богатстве (величина запасов). Богатство – это накопленные субъектом активы такие, как недвижимость, денежные сбережения, ценные бумаги или, например, созданный бизнес. В большинстве случаев, неравенство по богатству выше, чем по доходам в связи с тем, что накопление активов происходит неравномерно (зачастую имущество передается по наследству). Важно отметить, что богатство и доходы имеют слабую корреляцию между собой, поскольку гражданин при высоких доходах может, а в некоторых ситуациях вынужден, иметь аналогичные расходы, что приводит к уменьшению накоплений. В то же время человек с низким уровнем дохода может обладать значительным объемом имущества, что может быть связано со сбережениями в течение продолжительного времени или наследованием имущества любого вида [4].

Обзорные эмпирические исследования по связи неравенства и экономического роста демонстрируют неоднозначный характер этой связи и зависимость результатов от качества институтов, структуры налогово‑бюджетной системы и особенностей рынка труда. Высокое неравенство может тормозить рост через ограничение доступа широких слоёв населения к образованию и финансовым ресурсам, снижение социальной мобильности и усиление политической нестабильности.

Институциональный подход к анализу неравенства опирается на работы Д. Норта, в частности монографию «Institutions, Institutional Change and Economic Performance» (1990), где институты определяются как созданные человеком ограничения, структурирующие политическое, экономическое и социальное взаимодействие. Д. Норт подчёркивает различие между формальными правилами (конституции, законы, права собственности) и неформальными ограничениями (традиции, нормы поведения, обычаи), а также значимость механизмов обеспечения соблюдения правил [8, с. 56 – с. 83].

Д. Асемоглу и Дж. Робинсон в книге «Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty» (2012) развивают концепцию инклюзивных и экстрактивных институтов [15]. Инклюзивные политические и экономические институты обеспечивают широкий доступ к участию в экономической и политической жизни, защищают права собственности и стимулируют инвестиции в человеческий капитал, что связано с более низким устойчивым уровнем неравенства. Экстрактивные институты, напротив, концентрируют власть и ресурсы в руках узких элит, поддерживая высокое неравенство и ограничивая возможности большей части населения [1].

В исследованиях Т. Пикетти показано, что неравенство по богатству, как правило, значительно превышает неравенство по доходам, что связано с неравномерностью процессов накопления активов и существенной ролью наследования. [26].

Для количественной оценки неравенства широко используются коэффициент Джини, показатели распределения доходов по децильным и квинтильным группам, доля доходов верхних 1–10% населения, а также показатели концентрации богатства. Эти инструменты применяются в международных сопоставлениях и национальной статистике.

Институты играют одну из ключевых ролей и рассматриваются в широком контексте, охватывающем не только формальные правила, такие как законодательные акты и конституционные нормы, но и неформальные нормы, включая традиции и обычаи, а также организационные структуры, такие как корпорации и государственные учреждения. В контексте анализа формирования неравенства в обществе институционализм выделяет ряд ключевых концепций, оказывающих значительное влияние на социально-экономическую динамику.

Одной из фундаментальных концепций институционализма является концепция паттернов институционального развития. В рамках данной концепции подчеркивается значимость исторических и культурных факторов в процессе формирования институтов. Эти паттерны могут как способствовать снижению уровня неравенства, так и усиливать его в зависимости от специфики контекста. Например на рисунке 1 видно, что в странах, представленных обществами с устойчивой традицией социальной стратификации институты могут способствовать усилению и закреплению неравенства, устанавливая привилегии для определенных социальных групп и ограничивая возможности для других. В этом контексте понимание исторического контекста и культурных особенностей приобретает особую значимость для анализа и разработки политики, направленной на снижение уровня неравенства [11].

Примером такого общества является кастовая система в Индии. Кастовая система закрепляет социальные и экономические роли за определенными группами людей на основе их рождения, брака, образования и рода деятельности, что ограничивает социальную мобильность и возможности для тех, кто находится в нижних кастах или вне кастовой системы (далиты). Несмотря на официальное упразднение кастовой системы и принятие законов, запрещающих дискриминацию по кастовому признаку, социальные и экономические различия, обусловленные кастовой принадлежностью, продолжают существовать (рис. 1) [14].

Сходные по характеру механизмы исторически закреплённой стратификации и ограниченной мобильности наблюдаются в Непале и Пакистане, где традиционные социальные иерархии и неформальные институты также препятствуют выравниванию доступа к образованию и рынку труда. Во многих странах Южной Азии сохраняется высокая степень дифференциации доходов: значения коэффициента Джини для ряда государств региона находятся в диапазоне 30–35 пунктов, что подтверждает устойчивость институционально закреплённых различий (рис. 1) [31].

В странах Латинской Америки, таких как Бразилия, Мексика и Чили, долговременное влияние колониальных институтов, концентрировавших землю и политическую власть в руках небольшой прослойки населения, в сочетании с высокой долей неформальной занятости и сегментацией рынка труда ведёт к устойчиво высокому уровню неравенства (рис. 1). Исторически сложившиеся паттерны земельной собственности, политическая концентрация власти и ограниченный доступ к качественному образованию усиливают дифференциацию доходов и возможностей, что отражено в многочисленных исследованиях регионального развития и социального неравенства [23, 1].

Рис. 1. Оценочный коэффициент Джини по странам с высокой социальной стратификацией по состоянию на 2026 год

Построено автором на основе данных World Population Review [31]

Еще одной основополагающей концепцией институционализма является концепция коллективного действия, разработанная М. Олсоном в работе «The Logic of Collective Action: Public Goods and the Theory of Groups». Она концентрирует внимание на проблемах совместного действия индивидов и групп при производстве общественных благ, в том числе, существовании «безбилетников» [25]. В российской литературе данная проблематика получила развитие, в частности, в статье Д. Б. Казариновой «Теория коллективных действий: политические импликации», где теоретические положения М. Олсона и других исследователей коллективного действия рассматриваются в политологическом контексте, с акцентом на участие групп интересов, гражданского общества и протестные практики [3].

В контексте экономического неравенства концепция коллективного действия позволяет выявить трудности самоорганизации дискриминируемых или маргинализированных групп, для которых характерны дефицит ресурсов, информационная асимметрия и низкий уровень социального капитала. Эти группы часто не могут эффективно отстаивать свои интересы в рамках существующих институциональных структур, что ведёт к воспроизводству неравенства [3].

Показательным примером является Южно‑Африканская Республика. По завершении режима апартеида в 1994 г. страна столкнулась с необходимостью преодоления глубоких социально‑экономических разрывов между группами населения, длительное время находившимися в неравном положении. В соответствии с Promotion of National Unity and Reconciliation Act No. 34 of 1995 была создана Комиссия истины и примирения (Truth and Reconciliation Commission), начавшая работу в 1996 г.; её задачей стало документирование нарушений прав человека в период апартеида, предоставление жертвам возможности свидетельствовать и содействие общественному примирению на основе установления истины и ограниченной амнистии [27].

С 2003 г. реализуется политика Broad‑Based Black Economic Empowerment (BEE), нормативной основой которой является Broad‑Based Black Economic Empowerment Act 53 of 2003 [16], направленная на расширение участия ранее дискриминируемых групп населения в экономике страны посредством увеличения доли собственности и управления, преференциальных закупок, программ подготовки кадров и поддержки предприятий, принадлежащих чернокожим южноафриканцам, цветным и другим группам, пострадавшим от апартеида. Несмотря на эти усилия, многочисленные исследования показывают, что исторически сложившееся неравенство сохраняется, а эффективность коллективного действия ограничивается пространственной и социальной фрагментированностью сообществ, разрывами в уровне доходов и низким доверием к институтам.

Сходные институциональные проблемы, связанные с дискриминацией и ограниченным доступом к ресурсам, наблюдаются в США и Бразилии, где длительное существование расовых и этнических барьеров, сегрегация в образовании и на рынке труда также привело к устойчивым формам неравенства. Для этих стран характерен высокий уровень доходного неравенства: значения коэффициента Джини в Бразилии устойчиво находятся в зоне выше 0,5, а в США превышают 0,4, что сопоставимо с показателями стран с менее развитым социальным государством [31].

Следующая важная концепция институционализма связана с феноменом институциональных ловушек. Согласно В. М. Полтеровичу, институциональные ловушки – это устойчивые неэффективные институциональные структуры, которые оказывают негативное влияние на развитие общества, но при этом обладают способностью к самосохранению, поскольку следование данным нормам выгодно отдельным членам сообщества. Поскольку такие институты являются самоподдерживающимися, их очень трудно изменить. Отметим, что институциональные ловушки являются сдерживающим фактором преодоления неравенства [9]. Наиболее распространенным примером можно считать коррупционные практики или существование неэффективных бюрократических процессов, которые оказывают влияние на доступ к социально-экономическим благам широкого круга людей.

Одной из стран, где проявляется феномен институциональных ловушек, является Россия. На рисунке 2 видно, что на протяжении последних 10 лет коэффициент Джини (индекс концентрации доходов) в России находится на высоком уровне и в среднем составляет 0,4 (рис. 2).

Рис. 2. Динамика коэффициента Джини РФ

Построено автором по данным [10]

Неравенство по доходам в России не демонстрирует резкого роста, но оно стабильно остаётся на высоком уровне. В контексте концепции институциональных ловушек это может свидетельствовать о закреплённости практик, поддерживающих сложившуюся структуру распределения доходов.

Стоит отметить, что формирование институциональных ловушек в стране обусловлено историческими, политическими и экономическими факторами, сложившимися в постсоветский период, а также спецификой трансформации российской экономики в 1990-х и 2000-х годах. Так, например, слабая предсказуемость судебной системы, избирательное правоприменение и высокий уровень коррупции в правоохранительных и регулирующих органах создают условия, при которых экономические агенты вынуждены полагаться не на формальные правила, а на неформальные связи и лояльность властным структурам. В России доля теневой экономики остаётся на высоком уровне. По оценкам экспертов показатель по итогам 2024 г. составил 20% от ВВП РФ [23]. Согласно годовому отчету Росфинмониторинга, в 2024 году ведомство не допустило вывода в теневой оборот 500 млрд рублей [13]. Ситуация отражает недоверие предпринимателей к официальным институтам и стимулирует уход в «серую» зону.

Схожие проблемы институциональных ловушек наблюдаются и в ряде других постсоциалистических и развивающихся стран Восточной Европы и Центральной Азии, где слабость правовой системы и высокая доля теневого сектора также способствуют сохранению высокого уровня неравенства.

Одной из центральных тем институционализма является роль государства в социально-экономической жизни. Государственная политика может либо способствовать уменьшению неравенства через перераспределение ресурсов и создание равных возможностей, либо усиливать его, поддерживая институты, которые благоприятствуют элитам. Государство играет центральную роль в формировании и поддержании институтов, которые определяют доступ к ресурсам и возможностям. Примерами важного влияния государственного сектора являются налоговая политика, социальные программы и регулирование рынка труда, которые могут либо уменьшать, либо усиливать неравенство [5].

Анализ роли государства в формировании и изменении институтов является центральным элементом институционального подхода. Государственная политика способна как снижать неравенство через перераспределение ресурсов, развитие системы социального обеспечения и обеспечение равного доступа к базовым благам, так и усиливать его, поддерживая институты, благоприятствующие узким элитам.

Классической типологией режимов социального государства является схема Г. Эспинг‑Андерсена, выделяющая либеральный, консервативно‑корпоративистский и социал‑демократический (скандинавский) типы [18]. Скандинавские страны, такие как Финляндия, Швеция и Дания, демонстрируют пример развитого социального государства с высокой степенью перераспределения и широким доступом к общественным благам.

В Финляндии государственная политика по борьбе с социальным неравенством является одной из наиболее эффективных. В стране реализуется ряд мер, направленных на обеспечение равных возможностей для различных слоев населения, что способствует поддержанию социального неравенства на низком уровне. Так, например, в Финляндии образование является бесплатным на всех ступенях, более того, бесплатное питание не только в школах, но и в высших учебных заведениях субсидируется государством, что способствует снижению социального неравенства в стране. За счет эффективной системы социального обеспечения, которая направлена на предоставление пособий и льгот для различных категорий граждан (семьи с детьми, безработные и пенсионеры) в Финляндии несколько лет подряд фиксируется низкий уровень бедности, так по итогам 2024 года показатель составил 9%, что стало рекордно низким значением по стране за 5 лет [29].

Кроме того, в Финляндии действует универсальная система здравоохранения, которая гарантирует доступ к медицинским услугам для всех граждан вне зависимости от их дохода, что, в свою очередь, способствует улучшению общего состояния здоровья населения [7].

Во Франции и ряде других стран континентальной Европы (Германия, Италия, Бельгия) действует консервативно‑корпоративистская модель социального государства, опирающаяся на обязательные социальные взносы и разветвлённые страховые системы [18]. По предварительным оценкам Eurostat, в 2024 г. расходы на социальные выплаты в ЕС составили 27,3% ВВП, при этом на функцию «Old age» («старость») приходится около 41,5% всех социальных расходов, а на функцию «Survivors» («пережившие кормильца») – ещё несколько процентов; вместе с функцией «Sickness/health care» («болезнь/здравоохранение») они формируют свыше 70% совокупных социальных расходов [21]. Франция стабильно входит в группу стран с максимальной долей социальных расходов: по оценкам за 2024 г. совокупные социальные выплаты достигают примерно 31,9% ВВП, что заметно выше среднего по ЕС, при этом преобладающей статьёй являются выплаты по функциям «Old age» и «Survivors», то есть пенсионные и родственные им трансферты [17]. В странах с континентальной моделью почти половина всех социальных выплат направляется на обеспечение по старости и для переживших кормильца, значительная часть – на здравоохранение и страховые пособия, а налогово‑бюджетная система обеспечивает существенное снижение первоначального (рыночного) неравенства доходов за счёт перераспределения через взносы и трансферты.

Сопоставление показателей доходного неравенства и риска бедности в различных странах позволяет более отчётливо продемонстрировать влияние институциональных моделей на результаты перераспределения. В табл. 1 приведены значения коэффициента Джини по располагаемым доходам (за последние доступные годы, в основном 2022–2023 гг.) и доли населения, находящегося в зоне риска бедности или социального исключения (2024 г.), для ряда стран с различными моделями социального государства.

Таблица 1. Показатели доходного неравенства и риска бедности в отдельных странах (последние доступные оценки)

Страны с развитым социальным государством скандинавского типа (Финляндия, Швеция) демонстрируют существенно более низкие значения коэффициента Джини по располагаемым доходам (около 0,26–0,29), чем США и Россия, где показатели находятся в диапазоне около 0,39–0,41. В то же время оценки риска бедности и социального исключения показывают, что в среднем по ЕС доля населения в этой категории составляет около одной пятой, тогда как в скандинавских странах и Франции она ближе к нижней части этого диапазона, что отражает влияние более развитых институтов социального государства на смягчение исходной дифференциации рыночных доходов.

Противоположный полюс составляют страны с более либеральной моделью экономики, такие как США и Великобритания, где наблюдается более высокая концентрация доходов в верхних группах распределения. Это связывается с гибким рынком труда, менее выраженной ролью перераспределения через бюджет и значительной ролью частных механизмов обеспечения доступа к образованию и здравоохранению.

Заключение. Институциональная научно-исследовательская программа позволяет выявить ключевые механизмы, через которые институциональная среда и государственная политика влияют на социально‑экономическое неравенство. Исторические и культурные паттерны, такие как кастовая система в Индии или последствия колониальных институтов в странах Латинской Америки, демонстрируют, как устойчивые социальные структуры могут закреплять неравенство, ограничивая доступ к ресурсам и возможностям для маргинализированных групп.

Концепции коллективного действия и институциональных ловушек подчёркивают необходимость создания институтов, обеспечивающих не только формальное равенство прав, но и реальный доступ к ресурсам, правовой защите и механизмам представительства интересов для широких слоёв населения. Роль государства в этом процессе является определяющей: эффективная налогово‑бюджетная политика, развитая система социального обеспечения, инвестиции в образование и здравоохранение способны существенно снижать уровень неравенства, что подтверждается опытом Финляндии, Швеции и других стран с развитым социальным государством.

В то же время сохранение институциональных ловушек, высокая доля теневой экономики, слабость правоприменения и коррупционные практики, наблюдаемые, в частности, в России и ряде других постсоциалистических стран, затрудняют сокращение неравенства и закрепляют существующие диспропорции. Экономический рост и структурные изменения сами по себе не являются панацеей от неравенства: их позитивный эффект зависит от качества институтов, характера проводимой государственной политики и степени инклюзивности экономических и политических процессов.

Только комплексный подход, сочетающий институциональные реформы, эффективную социальную политику и развитие человеческого капитала, способен минимизировать негативные последствия высокой концентрации доходов и богатства и использовать потенциал институциональных преобразований для формирования более справедливого и устойчивого общественного развития.