Современное состояние и тенденции международного движения капитала: геоэкономическая фрагментация как фактор регионализации цепочек создания стоимости

ВВЕДЕНИЕ

За последние годы вектор развития мирового хозяйства претерпел существенные изменения: процессы глобализации, которые на протяжении нескольких десятилетий воспринимались как безальтернативный сценарий эволюции мировой экономики, постепенно уступают место более сложной и неоднородной конфигурации международных связей. На этом фоне возрастает значение анализа трансграничного движения капитала в форме прямых иностранных инвестиций (ПИИ) как одного из ключевых каналов интеграции, чувствительного к изменениям геополитической и институциональной среды. Актуальность исследования обусловлена необходимостью осмысления новых особенностей динамики и структуры ПИИ в условиях нарастающей геополитической напряженности, усиления протекционистских тенденций и трансформации глобальных и региональных цепочек стоимости, что требует выхода за рамки традиционных представлений о «линейной» глобализации.

Целью настоящей статьи является анализ современных тенденций движения ПИИ на глобальном уровне и концептуализация геоэкономической фрагментации как одного из ключевых феноменов, определяющих конфигурацию международного движения капитала в 2020‑е годы. В рамках поставленной цели решаются задачи выявления особенностей динамики и географической структуры потоков ПИИ, оценки отраслевых сдвигов в распределении прямых инвестиций, а также раскрытия содержательного наполнения понятия геоэкономической фрагментации и её потенциальных эффектов для мировой экономики.

Научная новизна работы заключается в синтезе эмпирического и теоретического подходов к анализу современных тенденций международного движения капитала, а также оценке эффектов геоэкономической фрагментации в международном движении капитала с точки зрения классических концепций транснационализации.

Теоретические основы исследования опираются, с одной стороны, на классические и современные концепции транснационализации и ПИИ (теории монополистических преимуществ С. Хаймера и Ч. Киндлбергера [8,12], жизненного цикла продукта Р. Вернона [22], интернализации П. Бакли, М. Кассона и А. Рагмана [4], эклектическая парадигма Дж. Даннинга и С. Лундана [5,10], подходы новой экономической географии П. Кругмана [13] и гетерогенных фирм М. Мелица [16]), а с другой - на работы, посвящённые современным тенденциям международного движения капитала и феномену геоэкономической фрагментации и её последствиям для мировой экономики, глобальной торговли, финансовых потоков и цепочек стоимости, включая работы таких отечественных и зарубежных авторов, как А. Булатов [1], Ш. Айяр и А. Ильина [2], Д. Сальваторе [21], А. Норринг [19] и др.

Авторская гипотеза состоит в том, что геоэкономическая фрагментация выступает не только как политико-идеологический тренд, но и как новый режим функционирования мировой экономики, который уже на текущем этапе оказывает системное влияние на мировую экономику в целом и международное движение капитала в частности. Предполагается, что в условиях усиления геополитического разлома и роста неопределённости логика принятия инвестиционных решений смещается от классического критерия минимизации издержек и использования сравнительных преимуществ к приоритету стратегической, в том числе геополитической, безопасности, что ведёт к перераспределению ПИИ в пользу ограниченного круга регионов и отраслей и усиливает фрагментацию глобального инвестиционного пространства.

В основе теоретико-методологической базы лежит анализ статистических данных ЮНКТАД, Всемирного банка, а также результаты исследований международных финансовых организаций и профильных аналитических центров, позволяющие проследить изменения в динамике и структуре ПИИ в посткризисный период. Применены методы логического и исторического анализа, синтеза зарубежных и отечественных источников, что обеспечивает объективность и комплексность оценки эволюции теорий ПИИ.

В начале 2020‑х годов, после длительного периода опережающего роста, мировые накопленные прямые иностранные инвестиции (ПИИ) достигли исторически высоких значений на уровне более 50 трлн долларов, однако темпы их наращивания заметно замедлились на фоне снижения отношения ПИИ к мировому ВВП и обострения внешних шоков. [1] Это свидетельствует о переходе от фазы экстенсивного накопления зарубежных активов к более сдержанной динамике, при которой структура и направление трансграничного движения капитала становятся не менее важными, чем его общий объём. В этих условиях особое значение приобретает анализ текущих потоков ПИИ, позволяющий выявить особенности их волатильности, цикличности, страновой и отраслевой конфигурации.

Начиная с 2020-х гг. мировые потоки ПИИ достигли минимальных значений по итогам 2020 г. (870 млрд долларов) на фоне кризиса в результате пандемии Covid-19, при этом в 2021 г. удвоились и достигли 1,68 трлн долларов, что позволило достичь и превзойти докризисный уровень (1,66 трлн долларов в 2019 г.) и стало максимальным значением потоков ПИИ за все последующие годы наблюдений [19]. Также примечательна тенденция на сокращения отношения потоков ПИИ к объемам мировой экономики: данный показатель достиг своего пикового значения в 5,3% в 2007 г. и в последующие годы вплоть до 2017 г. держался в диапазоне 2,4%–3,6%, после чего наметилось его сокращение. Минимальное значение по показателю было достигнуто в 2023 г. (0,9%). [2] Несмотря на рост показателя по итогам 2024 г. до 1,3% сокращающийся удельный вес потоков ПИИ в мировой экономике за последние годы сигнализирует о замедлении инвестиционной активности.

Согласно данным ЮНКТАД, по итогам 2024 г. рост притока ПИИ в мировой экономике составил 4% по сравнению с показателем 2023 г. При этом существенная часть динамики обуславливается потоками транзитного капитала через европейские офшорные центры. При исключении этих потоков из расчета оказывается, что объем потоков мировых ПИИ сократился на 11%. [3] Применение этого же метода позволяет определить, что и по итогам 2023 г. наблюдалось сокращение объемов движения прямых инвестиций на 10%, а по итогам 2022 г. – падение на 12%. [4] Таким образом, обозначилась тенденция на сокращение инвестиций в реальный сектор экономики, наблюдаемая по итогам трехлетнего периода.

Географическая конфигурация потоков ПИИ в 2020‑е гг. демонстрирует более выраженную дифференциацию между группами стран и регионами, чем в предшествующий период, при этом совокупная устойчивость показателей маскирует значительные сдвиги внутри отдельных групп экономик. В 2024 г. на долю развивающихся экономик пришлось 57% мировых входящих ПИИ (867 млрд долл.), что сопоставимо с уровнем предыдущего года и контрастирует с сокращением потока инвестиций в развитые страны на 22%, прежде всего за счёт резкого падения потока капитала в страны Европы (–58%) при одновременном росте инвестиций в страны Северной Америки (+23%). [5] Таким образом, развивающиеся экономики удерживают статус крупнейшего реципиента потоков ПИИ, однако это во многом объясняется более существенным сокращением потоков капитала в развитых странах, а не устойчивым ростом собственных показателей.

Внутри группы развивающихся стран отмечается высокая концентрация инвестиций: на десять крупнейших реципиентов приходится порядка трех четвертей всех входящих притоков ПИИ в развивающиеся экономики, причем среди них доминируют наиболее крупные рынки: Китай, Бразилия, Мексика, Индонезия и Индия. При этом динамика по регионам носит разнонаправленный характер. Развивающаяся Азия, оставаясь крупнейшим региональным получателем, в 2024 г. зафиксировала лишь незначительное снижение притока (–3%), при том что внутри региона отдельные экономики (прежде всего страны АСЕАН, Индия, часть государств Южной и Юго‑Восточной Азии) продемонстрировали рост за счёт продолжающегося переноса производственных цепочек и ориентации ТНК на диверсификацию площадок в роста неопределенности в мировой экономике. Латинская Америка и Карибский бассейн, напротив, столкнулись с падением притока на 12%, что отражает как более высокую чувствительность региона к колебаниям цен на сырьевые товары, так и ограниченность внутренних источников инвестиционного спроса. [6] Интересен пример Африки, на страны которой приходится только 4% мирового притока прямых инвестиций: регион в 2024 г. продемонстрировал формальный рост притока ПИИ на 75% (97 млрд долларов), однако более половины прироста было обеспечено единичным мегапроектом в Египте на сумму 35 млрд долларов, без учёта которого рост составил бы лишь 12%.

Страновая структура крупнейших реципиентов ПИИ подтверждает тенденцию к поляризации в международном движении капитала. В 2024 г. США сохранили статус крупнейшего мирового получателя ПИИ (279 млрд долл.), тогда как приток ПИИ в Китай, который стал четвертым крупнейшим реципиентом прямых инвестиций после США и офшорных юрисдикций (Сингапур и Гонконг), сократился до 116 млрд долларов по сравнению с 163 млрд годом ранее. Среди развивающихся экономик в первую двадцатку по притоку входят, помимо Китая, Бразилия (59 млрд долл.), Индия (28 млрд долл.), Индонезия (24 млрд долл.), ОАЭ (46 млрд долл.), Мексика (37 млрд долл.) и Вьетнам (20 млрд долл.), что отражает растущую роль отдельных крупных рынков Глобального Юга как опорных узлов региональных цепочек стоимости. [7] Одновременно сохраняется значительная роль финансовых и офшоропроводящих центров (Люксембург, Нидерланды, Ирландия, Сингапур, Гонконг) в перераспределении потоков, что искажает картину «реального» присутствия капитала.

Конфигурация потоков исходящих ПИИ также свидетельствует о растущей асимметрии между «номинальными» и «реальными» экспортёрами капитала. В 2024 г. совокупные потоки исходящих ПИИ из развитых стран формально выросли на 8% (до 1,1 трлн долларов), однако без учёта движения транзитного капитала (прежде всего из Нидерландов и Люксембурга) наблюдается сокращение на 24%, что может указывать на ослабление роли традиционных центров транснационализации в международной инвестиционной активности. Одновременно возрастает значение развивающихся стран как доноров ПИИ: в число крупнейших инвесторов по исходящим потокам и накопленным ПИИ последовательно входят Китай, Сингапур, Республика Корея, Индия, ОАЭ и Саудовская Аравия, тогда как по запасам ПИИ среди лидеров остаются развитые страны Северной Америки и Европы, а также крупные экономики Азии и инвестиционные хабы. [8] Таким образом, современная география международного движения капитала характеризуется сосуществованием двух наложенных друг на друга структур: производственно‑ориентированной, которая концентрируется вокруг нескольких крупных экономик как развитого, так и развивающегося мира, и финансово‑транзитной, в которой ключевую роль играют офшоропроводящие юрисдикции, которые аккумулируют значительную часть ПИИ без реального участия в цепочках создания стоимости.

Отраслевая структура международного движения капитала в 2020‑е гг. демонстрирует сдвиг от капиталоемких секторов реальной экономики в сторону цифровых и высокотехнологичных сегментов при одновременном сокращении инвестиций в инфраструктурные проекты. Так, в 2024 г. наиболее резкое снижение притока капитала зафиксировано в энергетической отрасли: инвестиции в сектор энергоснабжения упали на 28%, а объем международного проектного финансирования в области возобновляемой энергетики сократился на 16%, что усугубило негативную динамику предыдущих лет. При этом инфраструктурные проекты в области транспорта, энергетики и коммунальных услуг показали умеренный рост проектного финансирования (около 6%), а проекты социальной инфраструктуры (здравоохранение, образование, водоснабжение и др.) - менее 10%. Одновременно наблюдается ускоренный рост инвестиций в цифровую экономику и смежные технологические отрасли. [9] В 2024 г. было зафиксировано существенное увеличение числа и стоимости проектов в таких областях, как искусственный интеллект, облачные вычисления, кибербезопасность, обработка данных, а также производство полупроводников: среди десяти крупнейших по стоимости greenfield‑проектов четыре приходятся на производство полупроводников, три из которых локализованы в США [9]. В результате цифровой сектор становятся единственным крупным кластером, демонстрирующим устойчивый рост ПИИ на фоне общего ослабления инвестиционной активности, в то время как вложения в аналоговую инфраструктуру и часть обрабатывающих отраслей стагнируют или сокращаются. Можно говорить о том, что инвестиции в проекты устойчивого развития, которые считались мейнстримом в 2010-е гг. [6], уступили место стратегическим отраслям.

В развивающихся экономиках за период 2015–2024 гг. энергетика оставалась крупнейшим направлением инвестиций в новые проекты, что отражает усилия этих стран по модернизации инфраструктуры и обеспечению промышленного производства необходимыми энергетическими мощностями, однако в последние годы рост замедлился, а структура проектов смещается от традиционных углеводородов в сторону возобновляемых источников. Добывающие отрасли продолжают выполнять роль аккумулятора ПИИ в ряде ресурсных экономик, прежде всего в Африке и наименее развитых странах, хотя в развивающихся странах Азии прямые инвестиции в добычу демонстрируют тенденцию к сокращению. В экономиках Латинской Америки заметна индустриальная направленность импортируемого капитала: наблюдается рост доли инвестиционных проектов в области переработке сырья, химической промышленности, машиностроении и электронике, что отражает попытки стран региона встроиться в более высокие звенья цепочек создания стоимости.

Инвестиции в промышленный сектор в глобальном масштабе также демонстрируют изменение динамики. Если более десяти лет до 2023 г. инвестиции в новые проекты в обрабатывающих отраслях в целом демонстрировали сокращение, то в 2023 г. число таких проектов выросло на 22%, а в 2024 г. — ещё на 5%, при этом драйверами выступили отрасли, тесно связанные с глобальными цепочками поставок (автомобилестроение, производство компонентов для электромобилей, электроника, полупроводники). [10] Можно трактовать данную динамику как стремление ТНК перестроить производственные цепочки в условиях роста геополитической напряженности и усиления индустриального вектора инвестиционной активности, наблюдаемого в том числе и в развитых экономиках.

На основе предварительных данных поток прямых иностранных инвестиций по итогам 2025 г. достиг 1,61 трлн долларов, продемонстрировав рост на 14% в сравнении с 2024 г. [11] В таком случае движение ПИИ вернулось к росту после двух лет сокращения подряд. При этом отмечается, что основная часть роста была обусловлена движением транзитного капитала через международные финансовые центры, в то время как рост инвестиций в реальный сектор экономики имел ограниченный характер и составил 5%. [12] Кроме того, был выделен ряд особенностей движения ПИИ в 2025 г. Во-первых, основная доля потока прямых инвестиций (68%) пришлась на группу экономик с высоким уровнем дохода (High Income economies), согласно методологии Всемирного Банка. [13] Прирост потока ПИИ в этой группу экономик по сравнению с 2024 г. составил 22,5%, тогда как в странах со средним и низким уровнем дохода изменения составили 2,9% и -5,9% соответственно. [14] Рост притока ПИИ в развитые страны в целом составил 43%, причем поток инвестиций в страны Европейского союза (преимущественно в Германию, Францию и Италию) увеличился на 56%. Поток ПИИ в группу развивающихся стран сократился на 2% по сравнению с 2024 г. [15] Таким образом, разрыв между развитыми и развивающимися странами в притоке капитала увеличился. Во-вторых, наблюдается повышение концентрации притока капитала в ограниченный круг капиталоемких технологичных т. н. стратегических отраслей: порядка 20% всех инвестиций в новые (greenfield) проекты (270 млрд долларов) были направлены в центры обработки данных, проекты машинного обучения и искусственного интеллекта, а стоимость проектов по производству полупроводников увеличилась на 35%. Недостаток финансирования испытывают инфраструктурные проекты (-10%), а также отрасли, зависящие от глобальных цепочек стоимости, такие как легкая промышленность, машиностроение и электроника (-25%). [16] Таким образом, в 2025 г. прямые иностранные инвестиции стали более сконцентрированными в ограниченном круге регионов и секторов экономики. При сохранении геополитической напряженности и политической и экономической неопределенности динамика инвестиционная активность продолжит иметь ограниченный характер [7].

3.1.2 Геоэкономическая фрагментация как современный феномен развития мировой экономики

Анализ современных тенденций движения капитала в форме прямых иностранных инвестиций позволяет констатировать, что после нескольких десятилетий опережающего роста ПИИ по отношению к мировому ВВП международные инвестиционные потоки вступили в фазу качественной трансформации. Наметившееся в 2010‑е гг. замедление темпов накопления прямых инвестиций усилилось в первой половине 2020‑х годов, при этом важной особенностью текущего этапа является не только снижение темпов прироста, но и изменение структуры международного движения капитала. Во‑первых, усилилась концентрация потоков и запасов ПИИ в ограниченном круге стран и регионов: значительная часть притока капитала аккумулируется крупными развивающимися экономиками и отдельными финансовыми центрами, что сопровождается поляризацией между «номинальными» и «реальными» экспортёрами капитала и сохранением значимой роли офшоропроводящих юрисдикций. Во‑вторых, меняется отраслевая конфигурация ПИИ: в условиях повышенной неопределённости и роста геополитических рисков инвестиции перетекают в стратегические и высокотехнологичные сектора – прежде всего цифровую экономику, полупроводники, центры обработки данных, проекты в сфере искусственного интеллекта, что происходит в ущерб традиционным капиталоемким отраслям реального сектора и инфраструктурным проектам, включая проекты в области устойчивого развитию, в том числе зеленую энергетику и социальную инфраструктуру. В‑третьих, усиливаются тенденции к пересмотру глобальных цепочек стоимости: обозначилось перераспределение производственных и инвестиционных потоков в пользу региональных узлов и «дружественных» стран, что снижает роль классических глобальных цепочек и усиливает значение региональных цепочек создания стоимости как более устойчивых в условиях нарастающей неопределенности.

Совокупность этих процессов свидетельствует о преломлении глобализационных трендов, доминировавших в мировой экономике со второй половины XX века, когда расширение торговли и финансиализация экономики рассматривалось в качестве безальтернативного вектора развития, а логика размещения производств и капитала определялась преимущественно экономическими факторами – наличием сравнительных преимуществ, величиной издержек, масштабом рынков, инфраструктурными и технологическими факторами. Период после международного финансового кризиса 2008–2010 гг., рост популярности концепции антиглобализма и альтерглобализма, усиление протекционистских настроений и торговые войны, пандемия Covid‑19 и санкционные режимы после обострения военно-политической напряженности в 2022 г. в совокупности привели к тому, что стратегические и геополитические соображения все чаще начинают доминировать над экономическими при принятии решений как на уровне государств, так и на уровне транснационального бизнеса [21]. В результате в мировой экономике формируется новая конфигурация, в рамках которой трансграничное движение капитала и конфигурация цепочек стоимости определяются не только стремлением к минимизации издержек и максимизации прибыли, но и задачами обеспечения энергетической, технологической, цифровой и национальной безопасности [20].

Для концептуализации этих изменений в научном и экспертном дискурсе все чаще используется понятие геоэкономической фрагментации, которое экспертами МВФ определяется как политически обусловленный разворот от глобальной экономической интеграции, проявляющийся в переориентации потоков торговли, капитала, технологий и других форм трансграничного взаимодействия вдоль линий геополитического раскола [2]. В этой трактовке ключевым критерием становится не просто снижение интенсивности трансграничных связей, а их перераспределение по блокам и «кластерам» стран с высокой степенью политико‑идеологической близости в целях снижение политических рисков. Этот проявляется в возрастающем значении движения товаров, услуг, капитала, в первую очередь ПИИ, и рабочей сили внутри складывающихся блоков, появлении таких феноменов, как «friend‑shoring» и «near‑shoring» как перенаправление финансового капитала в дружественные или близкие страны, что приводит к усилению регионализации инфраструктуры международных финансов. В работах некоторых исследователей геоэкономическая фрагментация рассматривается как частный случай экономической фрагментации, отличающийся преобладанием геополитических мотивов над чисто экономическими, и подчеркивается, что в отличие от общей «деглобализации» как замедление и обращение вспять глобализационных процессов, связанной с ослаблением всей трансграничной деятельности, геоэкономическая фрагментация предполагает их активную переориентацию по блокам [2,19]. Таким образом, в современном научном дискурсе геоэкономическая фрагментация все чаще обособляется от понятия деглобализации и рассматривается как обособленный феномен мировой экономики.

Если же к эффектам глобализации традиционно относят снижение транзакционных издержек, расширение возможностей специализации и глобального разделения труда, ускорение диффузии технологий и повышение вовлеченности всех групп стран, в том числе наименее развитых, в производственные цепочки, то геоэкономическая фрагментация характеризуется противоположными особенностями: перераспределение потоков вдоль геополитических линий «разлома» ведет к повышению издержек, ограничению возможностей использования сравнительных преимуществ, ослаблению эффектов «переливания» в другие отрасли и страны, а также снижению возможностей распределения экономических рисков [24]. Модельные оценки последствий геоэкономической фрагментации для мировой экономики демонстрируют широкий диапазон масштаба возможных издержек, при этом имеют общий тезис: чем глубже степень фрагментированности мировой экономики, тем выше долгосрочные экономические потери, в особенности для развивающихся стран [21]. Так, в умеренных сценариях, предполагающих частичное расслоение торговых потоков без полного разрыва производственных цепочек, потери для мирового ВВП оцениваются на уровне порядка 0,7-3,5%. В более негативных сценариях, моделирующих разделением мирового хозяйства на два геополитических блока (первый – с центральной ролью США и Европы, второй – с Китаем и Россией) с ограничениями на торговлю и передачу технологий, потери могут достигнуть 7–10% мирового ВВП, а для отдельных экономик, сильно зависящих от внешних рынков и технологического импорта, долгосрочные потери могут составить до 12–15% [3, 24]. Наиболее уязвимыми оказываются наименее развитые страны, для которых сокращение торговли и ПИИ означает не только прямое падение экспорта и притока капитала, но и долгосрочное замедление роста за счёт утраты каналов передачи знаний и снижения эффективности внутренних рынков [15].

С точки зрения международного движения капитала геоэкономическая фрагментация приводит к ряду сдвигов, которые не вписываются в традиционные теоретические схемы размещения ПИИ. Гравитационный анализ показывает, что рост геополитической дистанции между странами‑партнёрами способствует сокращению объемов двусторонних ПИИ: переход от «близкой» к «средней» политической дистанции ассоциирован со снижением ПИИ примерно на 17%, а чувствительность к геополитике особенно высока для стратегических отраслей (фармацевтика, полупроводники, цифровая инфраструктура). Одновременно возрастает доля ПИИ, осуществляемых между геополитически близкими государствами: за последние два десятилетия доля внутриблоковых ПИИ выросла с около 40% до более чем 50%, причём с 2018 г. вклад геополитических факторов в объяснение ПИИ увеличился [19]. Концепции транснационализации и эклектическая парадигма Даннинга лишь частично способны объяснить подобный феномен: фирмы по‑прежнему стремятся защитить нематериальные активы и снизить транзакционные издержки, однако теперь в набор мотивов все более явно включается стремление снизить политические и санкционные риски в ущерб экономической.

Кроме того, значимым проявлением геоэкономической фрагментации становится изменение роли глобальных и региональных цепочек стоимости в мировой экономике. Исследования по структуре международных производственных цепочек показывают, что, несмотря на общую устойчивость длинных глобальных цепочек, в последние годы появляются признаки их переориентации: компании стремятся сократить число звеньев и расширить набор контрагентов, лоцированных в «дружественных» странах, особенно в стратегических секторах [6,11]. На макроуровне это проявляется в усилении роли региональных цепочек создания стоимости и интеграционных пространств, внутри которых политические и санкционные риски сведены к минимуму, как в случае экономической интеграции, или же гораздо более контролируемы.

Таким образом, с одной стороны, анализ современных тенденций международного движения капитала показывает, что фаза опережающего роста ПИИ сменилась этапом замедления инвестиционной активности, усиления географической и отраслевой концентрации потоков, смещения в пользу стратегических и высокотехнологичных секторов и постепенного ослабления роли глобальных цепочек стоимости при одновременном усилении регионализации движения капитала. Обозначенные тенденции свидетельствуют о кристаллизации феномена геоэкономической фрагментации, заключающейся в переориентации потоков торговли и капитала, а также производственных цепочек вдоль линий геополитического разлома. Будучи частным случаем деглобализации, но претендуя при этом на обособленность в научном дискурсе, геоэкономическая фрагментация несет в себе риски для глобальных цепочек производства и способствует росту издержек в долгосрочной перспективе, что существенно повышает значимость интеграционных объединений и их внутренних рынков как площадок для создания региональных цепочек стоимости посредством внутрирегиональных прямых инвестиций.

ОБСУЖДЕНИЕ

Полученные результаты показывают, что изменения в динамике и структуре ПИИ в 2020‑е гг., включая замедление роста потоков прямых инвестиций, усиление их географической и отраслевой концентрации, смещение в пользу стратегических и высокотехнологичных секторов, рост роли «дружественных» стран и регионов и офшоропроводящих центров, свидетельствуют о нарастании деглобализационных тенденций в международном движении капитала, а также кристаллизации геоэкономической фрагментации как относительно нового феномена мировой экономики. В этом отношении исследование согласуется с выводами международных исследований о нарастающей сегментации глобальной экономики по линиям геополитического раскола, но делает больший акцент на фактически наблюдаемых сдвигах в потоках ПИИ и их отраслевой структуре.

Сравнение сделанных выводов с классическими теориями ПИИ показывает, что геоэкономическая фрагментация ставит под вопрос их способность в исходном виде объяснять выбор локации инвестиций: размещение капитала в странах с более высокими издержками, но меньшими политическими рисками, усиление внутриблоковых связей не укладываются в логику максимизации прибыли исключительно на основе сравнительных преимуществ и минимизации издержек. В этом смысле геоэкономическую фрагментацию можно рассматривать не только как важный новый тренд мировой экономики, но и как аналитическую рамку, позволяющую по‑новому описывать конфигурацию глобальных и региональных цепочек создания стоимости и приложения капитала, в которой геополитические параметры становятся полноправным элементом объяснительной модели наряду с традиционными экономическими факторами.

ВЫВОДЫ

По итогам исследования были получены следующие научные результаты.

Во‑первых, показано, что мировое движение капитала в форме ПИИ в 2020‑е годы характеризуется замедлением динамики потоков, снижением их соотношения с мировым ВВП и усилением разрыва между формальными объемами инвестиций и вложениями в реальный сектор.

Во‑вторых, выявлены ключевые черты трансформации географической структуры ПИИ: рост поляризации между «номинальными» и «реальными» экспортёрами капитала, концентрация притока в ограниченном круге стран и финансовых центров, а также усиление роли отдельных крупных рынков Глобального Юга как опорных узлов региональных цепочек стоимости.

В‑третьих, установлено, что в отраслевом разрезе наблюдается смещение инвестиционной активности в пользу стратегических и высокотехнологичных секторов (цифровая инфраструктура, полупроводники, проекты в сфере искусственного интеллекта) при одновременном дефиците ПИИ в энергетике, инфраструктуре и ряде обрабатывающих отраслей.

В‑четвёртых, обосновано, что совокупность выявленных сдвигов в динамике и структуре ПИИ может быть интерпретирована в рамках концепции геоэкономической фрагментации как политически обусловленного разворота от глобальной экономической интеграции к организованной системе связей в рамках блоков на основе политико-идеологической близости и сниженных рисков, сопровождающегося ростом внутриблоковых потоков капитала.

В‑пятых, показано, что геоэкономическая фрагментация приводит к росту транзакционных издержек, ослаблению глобальных цепочек стоимости и повышению уязвимости развивающихся стран, для которых сокращение торговли и ПИИ трансформируется в долгосрочные потери выпуска и ограничение возможностей структурной трансформации. В этой связи подчеркнута роль интеграционных объединений, внутренний рынок которых может служить в качестве защитного механизма и площадки для создания региональных цепочек стоимости.

В‑шестых, сделан вывод о том, что геоэкономическую фрагментацию целесообразно рассматривать не только как эмпирический тренд, но и как перспективную аналитическую рамку для дальнейших исследований глобальных и региональных цепочек создания стоимости и международного движения капитала, требующую адаптации традиционных теоретических подходов к ПИИ.

[1] Inward and outward flows and stock, annual. UNCTADstat. URL: https://unctadstat.unctad.org/datacentre/dataviewer/US.FdiFlowsStock (дата обращения: 25.02.2026);

[2] Рассчитано на основе данных UNCTAD и Группы Всемирного Банка. См. Foreign direct investment: Inward and outward flows and stock, annual. UNCTADstat. URL: https://unctadstat.unctad.org/datacentre/dataviewer/US.FdiFlowsStock (дата обращения: 25.02.2026);

Foreign direct investment, net inflows (% of GDP). World Bank Group. URL: https://data.worldbank.org/indicator/BX.KLT.DINV.WD.GD.ZS (дата обращения: 01.03.2026).

[3] World Investment Report 2025: International investment in the digital economy. UNCTAD, 19 Jun 2025. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2025 (дата обращения: 01.03.2026).

[4] World Investment Report 2024: Investment facilitation and digital government. UNCTAD, 20 Jun 2024. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2024 (дата обращения: 01.03.2026);

World Investment Report 2023: Investing in Sustainable Energy for All. UNCTAD, 05 Jul 2023. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2023 (дата обращения: 01.03.2026).

[5] World Investment Report 2025: International investment in the digital economy. UNCTAD, 19 Jun 2025. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2025 (дата обращения: 01.03.2026).

[6] World Investment Report 2025: International investment in the digital economy. UNCTAD, 19 Jun 2025. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2025 (дата обращения: 01.03.2026).

[7] Рассчитано на основе данных UNCTAD. См. Foreign direct investment: Inward and outward flows and stock, annual. UNCTADstat. URL: https://unctadstat.unctad.org/datacentre/dataviewer/US.FdiFlowsStock (дата обращения: 25.02.2026).

[8] World Investment Report 2025: International investment in the digital economy. UNCTAD, 19 Jun 2025. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2025 (дата обращения: 01.03.2026).

[9] World Investment Report 2025: International investment in the digital economy. UNCTAD, 19 Jun 2025. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2025 (дата обращения: 01.03.2026).

[10] World Investment Report 2025: International investment in the digital economy. UNCTAD, 19 Jun 2025. URL: https://unctad.org/publication/world-investment-report-2025 (дата обращения: 01.03.2026).

[11] UNCTAD. Global foreign investment rises 14% in 2025, but activity remains weak, growth concentrated in developed economies // UNCTAD News, 27 January 2026. URL: https://unctad.org/news/global-foreign-investment-14-2025-growth-concentrated-developed-economies (дата обращения: 01.03.2026).

[12] Там же.

[13] World Bank. Understanding country income classifications // World Bank Blogs, Open Data, 1 July 2025. URL: https://blogs.worldbank.org/en/opendata/understanding-country-income-classifications (дата обращения: 01.03.2026).

[14] UNCTAD. Global foreign investment rises 14% in 2025, but activity remains weak, growth concentrated in developed economies // UNCTAD News, 27 January 2026. URL: https://unctad.org/news/global-foreign-investment-14-2025-growth-concentrated-developed-economies (дата обращения: 01.03.2026).

[15] Там же.

[16] Там же.