Особенности внутренней трудовой миграции современной российской молодежи

ВВЕДЕНИЕ

Современное российское общество характеризуется трансформацией пространственной мобильности населения, в структуре которой внутренняя трудовая миграция молодежи приобретает особую исследовательскую значимость. Стремительное развитие информационных технологий и рост территориальной мобильности населения формируют качественно новые паттерны миграционного поведения. Пространственное распределение трудовых ресурсов, детерминированное комплексом демографических, социально-экономических и институциональных факторов определяет траектории регионального развития, при этом миграционная мобильность образованной молодежи выступает значимым фактором формирования человеческого капитала территорий [8] (Rybakovskiy, 2020).

Анализ статистических данных обнаруживает противоречивую динамику миграционных процессов. Демографический бюллетень Demoscope Weekly фиксирует сокращение внутренней миграции на 4,7% в первом полугодии 2024 года относительно аналогичного периода предыдущего года [12], что может интерпретироваться как индикатор снижения миграционной активности и роста территориальной инерции населения. Параллельно Росстат регистрирует устойчивые показатели внешней миграции – 423,2 тысячи выбывших за пределы страны в 2024 году [14]. Подобная асимметрия миграционных потоков актуализирует вопрос о механизмах, определяющих выбор между внутренней и внешней миграцией, особенно в контексте молодежной когорты.

Опрос ВЦИОМ (март 2024) указывает на высокую декларируемую готовность к внутренней миграции среди молодежи 18–24 лет (47%) [13], однако эмпирические исследования реальных миграционных практик этой группы проводятся нерегулярно. Представляет интерес изучение миграционных установок студентов столичных вузов – социальной группы, обладающей значительным образовательным и культурным капиталом. Именно эта категория молодежи, концентрируясь в крупнейших городах и получая доступ к разнообразным возможностям профессиональной реализации, формирует специфические миграционные стратегии, которые заслуживают детального анализа.

Центральная проблема исследования обусловлена структурным противоречием между задачами государственной региональной политики, ориентированной на сбалансированное пространственное развитие и формирование человеческого капитала в периферийных регионах, и фактическими миграционными траекториями молодежи, тяготеющими к концентрации в мегаполисах либо к эмиграции. Это противоречие обусловливает необходимость более глубокого понимания мотивационных структур, детерминирующих миграционный выбор, что может способствовать разработке более адресных инструментов миграционной политики.

Цель настоящего исследования – выявление особенностей внутренней трудовой миграции российской молодежи через анализ миграционных установок студентов московских вузов и определение путей ее стимулирования.

Для достижения поставленной цели решались следующие задачи:

1. Проанализировать и систематизировать основные теоретико-методологические подходы к изучению миграционных установок.

2. Определить структуру миграционных установок наиболее образованной и мобильной части молодежной когорты.

3. Определить иерархию мотивов и барьеров миграционного поведения.

4. Провести сравнительный анализ установок на внутреннюю и внешнюю миграцию студенческой молодежи Москвы.

5. Предложить практические рекомендации по стимулированию внутренней миграции молодежи в контексте задач регионального развития.

Научная новизна работы состоит в выявлении диссонанса между декларируемым миграционным потенциалом студенческой молодежи и ее реальной готовностью к территориальному перемещению, что позволяет охарактеризовать миграционные установки как латентные и отсроченные интенции, актуализирующиеся при определенных условиях. Сравнительный анализ мотивационных структур внутренней и внешней миграции в рамках единой выборки позволяет выявить специфику барьеров различных миграционных сценариев и их взаимосвязь с социально-демографическими характеристиками респондентов, что дополняет существующие представления о миграционном поведении молодежи.

Теоретическое осмысление готовности молодежи к пространственной мобильности опирается на концепцию социальных установок, разработанную в работах Гордона Олпорта и Теодора Ньюкомба. Олпорт определял установку как состояние готовности, оказывающее направляющее влияние на реакции индивида [15, 16] (Allport, 1961), что впоследствии было развито в трехкомпонентной модели Милтона Розенберга и Карла Ховланда, включающей когнитивный, аффективный и поведенческий элементы [23] (Rosenberg et al., 1960). В отечественной социологии существенный вклад внесла структурно-уровневая модель В.А. Ядова, рассматривающая установку как промежуточное звено между ценностными ориентациями и реальным поведением [11] (Yadov et al., 2013). Применительно к миграционному контексту установка представляет собой сформированную на основе опыта и информации готовность к определенному типу пространственного перемещения [9] (Uznadze, 1961), что позволяет анализировать диссонанс между декларируемыми намерениями и фактическими действиями.

Объяснение факторов, определяющих решение о миграции, традиционно строится на нескольких конкурирующих подходах. Неоклассическая модель, восходящая к работам Уильяма Артура Льюиса и развитая Джоном Харрисом и Майклом Тодаро, интерпретирует миграцию как рациональный ответ на межрегиональные различия в доходах и занятости [19, 21] (Harris et al., 1995; Lewis et al., 1954). Теория человеческого капитала Теодора Шульца и Гэри Беккера рассматривает пространственное перемещение как инвестицию, где индивид сопоставляет издержки переезда с ожидаемыми выгодами [17] (Becker, 1976). Данный подход объясняет повышенную склонность молодежи к миграции через больший временной горизонт окупаемости инвестиций, однако недооценивает нематериальные факторы при принятии решений.

Сетевая теория Дугласа Масси акцентирует роль социальных связей в снижении издержек и рисков миграции [22] (Massey et al., 1993), что особенно релевантно для анализа молодежных перемещений, характеризующихся высокой зависимостью от информационных каналов и референтных групп. Теория «выталкивающих-притягивающих» факторов Эверетта Ли систематизирует условия, влияющие на принятие решения о переезде, разделяя их на негативные характеристики региона происхождения и привлекательные характеристики региона назначения [20] (Lee, 1966). Гравитационная модель, основанная на аналогии с физическим законом, объясняет концентрацию миграционных потоков в направлении крупных агломераций через прямую зависимость от численности населения и обратную – от расстояния [25] (Zipf et al., 1946).

Применительно к российскому контексту данные теоретические конструкты сталкиваются со спецификой пространственного развития страны. Внутренняя трудовая миграция характеризуется ярко выраженной центростремительностью с концентрацией в Москве, Санкт-Петербурге и крупных агломерациях [24] (Vakulenko et al., 2020), высокой долей возвратной миграции [3] (Varshavskaya et al., 2014) и отраслевой дифференциацией потоков [10] (Florinskaya et al., 2015). При этом государственная миграционная политика, реализуемая через Концепцию на 2019–2025 гг. [1] и Стратегию пространственного развития до 2030 года [2], ориентирована на стимулирование переезда специалистов в периферийные регионы посредством программ «Земский доктор» [26], «Земский учитель» [27], «Профессионалитет» [28] и национального проекта «Кадры» [29]. Однако эффективность данных инструментов в переориентации направлений молодежной мобильности остается дискуссионной, что актуализирует необходимость эмпирического изучения реальных установок студенческой молодежи на внутреннюю миграцию и факторов, их определяющих.

МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ

Эмпирическую базу исследования составили данные авторского социологического опроса, проведенного в марте–апреле 2025 года среди студентов московских вузов. Инструментарий включал структурированную анкету из 32 вопросов, сгруппированных в восемь тематических блоков: общее отношение к миграции; социальные связи с мигрантами; установки на внешнюю миграцию; установки на внутреннюю миграцию; мотивационные структуры и барьеры; информационная осведомленность; восприятие государственной миграционной политики; социально-демографические характеристики.

Выборочная совокупность составила 154 респондента. Формирование выборки осуществлялось методом «снежного кома», что обусловлено спецификой предмета исследования и необходимостью создания доверительной атмосферы при обсуждении миграционных намерений. Критерии отбора: обучение на очной форме в московском вузе; возраст 18–25 лет. Гендерная структура выборки: 74% женщины, 26% мужчины. Возрастное распределение: 20–21 год – 63,6%, 18–19 лет – 23,4%, 22–23 года – 13%. Большинство участников (61%) являются уроженцами Москвы, что позволяет рассматривать их как представителей столичной молодежной когорты.

Статистический анализ данных включал: частотное распределение для определения структуры ответов; кросс-табуляцию с применением χ²-критерия Пирсона для выявления статистически значимых ассоциаций между переменными; коэффициент V Крамера для оценки силы связи между номинальными переменными.

Ограничения исследования связаны с использованием невероятностной выборки, что исключает возможность статистического обобщения результатов на всю генеральную совокупность студентов московских вузов. Дополнительным ограничением является малая численность респондентов, серьезно планирующих внутреннюю миграцию (10,3% выборки), что не позволяет проводить статистический анализ детерминант реальной готовности к переезду. В связи с этим анализ факторов осуществлялся на расширенной группе, включающей всех респондентов, рассматривающих возможность внутренней миграции (41,3% выборки). Данный методологический выбор позволяет идентифицировать факторы формирования латентных миграционных установок, однако требует осторожности при интерпретации результатов. Тем не менее полученные данные выявляют основные тенденции в структуре миграционных ориентаций столичной студенческой молодежи и позволяют провести сравнительный анализ установок на внутреннюю и внешнюю миграцию.

РЕЗУЛЬТАТЫ

Первичный анализ обнаружил существенную асимметрию в миграционных установках студентов в зависимости от направления потенциального перемещения. Большинство опрошенных (58,6%) не рассматривают возможность переезда в другой регион России, тогда как готовность к миграции демонстрируют 62,3% респондентов. Лишь 10,3% серьезно планируют внутреннюю миграцию при 10,4%, рассматривающих эмиграцию, однако доля допускающих эмиграцию «возможно, но не планирующих» существенно выше (51,9% против 31,0% для внутренней миграции). Сравнительные данные представлены в таблице 1.

Таблица 1

Готовность к внешней и внутренней миграции среди респондентов, %

Таким образом, внутренняя миграция воспринимается как значительно менее привлекательная альтернатива по сравнению с эмиграцией. Данная тенденция согласуется с общероссийскими паттернами, фиксируемыми социологическими службами [13], и указывает на структурную проблему в восприятии российских регионов студенческой молодежью.

Анализ предпочитаемых направлений внутренней миграции выявил высокую фрагментированность выбора и отсутствие явных центров притяжения, альтернативных Москве. Наибольшую привлекательность демонстрирует Краснодарский край (18,2% от числа рассматривающих внутреннюю миграцию), что объясняется климатическими преимуществами и развитой туристической инфраструктурой. Калининградская область, Санкт-Петербург и Республика Татарстан набирают по 9,1%. Примечательно, что 63,7% респондентов, допускающих возможность переезда, не смогли назвать конкретный регион назначения, что свидетельствует об абстрактном и слабо структурированном характере миграционных намерений.

Среди определившихся с регионом лишь 8,3% приступили к практической реализации намерения (изучение рынка труда, поиск жилья), 50% рассматривают переезд как условный сценарий, допустимый при определенных обстоятельствах, 41,7% относят внутреннюю миграцию к отдаленной перспективе. Данное распределение подтверждает латентный и отсроченный характер миграционных установок, характеризующихся диссонансом между декларируемой открытостью и низкой поведенческой готовностью.

Сравнительный анализ мотивационных структур обнаруживает существенные различия между внутренней и внешней миграцией. Для внутренней миграции доминирующим мотивом является личная самореализация (48,9%), на втором месте – экономические причины (24,4%), на третьем – климатические факторы (22,2%). Детальное сопоставление мотивов представлено в таблице 2.

Таблица 2

Сравнительный анализ мотивов внутренней и внешней миграции, % от числа рассматривающих соответствующий тип миграции

Как следует из таблицы 2, внешняя миграция ассоциируется с более выраженными ожиданиями в отношении качества жизни (58,1% против 15,6%), экономических перспектив (45,2% против 24,4%) и безопасности (23,9% против 4,4%). Климатический фактор, напротив, более значим для внутренней миграции (22,2% против 8,7%), что объясняется привлекательностью южных регионов России. Данное распределение указывает на восприятие российских регионов как неспособных конкурировать с зарубежными странами по ключевым параметрам качества жизни и безопасности.

Барьеры внутренней миграции структурируются в четыре группы. Информационные барьеры включают дефицит информации о возможностях в регионах, низкую осведомленность о программах государственной поддержки, отсутствие доступных каналов информации о региональных рынках труда. Средняя самооценка информированности о возможностях в регионах составила 2,5 балла из 5, что свидетельствует о критическом информационном дефиците. Социально-психологические барьеры связаны с привязанностью к столичной социальной среде, нежеланием покидать устоявшиеся социальные сети, страхом перед адаптационными трудностями. Данные барьеры особенно выражены у уроженцев Москвы (61% выборки). Экономические барьеры обусловлены восприятием Москвы как региона с максимальными карьерными возможностями и уровнем заработной платы, высокими издержками переезда, неопределенностью перспектив трудоустройства. Институциональные барьеры включают недостаточную развитость региональной инфраструктуры, отсутствие эффективных механизмов поддержки молодых специалистов, бюрократические препятствия.

Структура источников информации о миграции демонстрирует доминирование неформальных каналов: социальные сети и блогеры – 77,9%; традиционные СМИ – 58,4%; личные контакты – 33,8%; официальные источники – 9,1%. Минимальное использование официальных каналов при преобладании информации из социальных сетей создает искаженное представление о возможностях в регионах и способствует формированию негативных стереотипов. Программы государственной поддержки остаются практически неизвестными студенческой аудитории, что снижает их потенциальную эффективность.

Анализ факторов, детерминирующих миграционные установки, выявил несколько статистически значимых закономерностей. Установлена связь между гендером и характером мотивации: женщины чаще акцентируют нематериальные мотивы – самореализацию, свободу, личностный рост (χ² = 6,123; p = 0,0468; V Крамера = 0,282). В целом женщины демонстрируют более высокую открытость к эмиграции (χ² = 4,529; p = 0,0333). Применительно к внутренней миграции значимых гендерных различий не обнаружено (p > 0,05), что может интерпретироваться как свидетельство того, что российские регионы воспринимаются представителями обоих полов как не отвечающие запросу на нематериальные ценности и возможности самореализации.

Выявлена статистически значимая положительная связь между уровнем информированности о региональных возможностях и готовностью к внутренней миграции (χ² = 12,730; p = 0,0127; V Крамера = 0,407). Студенты с более высокой осведомленностью демонстрируют большую открытость к переезду в регионы, что подтверждает роль информационного дефицита как существенного барьера внутренней мобильности.

Обнаружена тенденция к связи между наличием контактов с эмигрантами и общей склонностью к миграции (χ² = 4,755; p = 0,0928), что согласуется с сетевой теорией миграции Дугласа Масси [22] (Massey et al., 1993) и указывает на роль референтных групп в формировании миграционных установок. При этом отсутствие аналогичного эффекта для контактов с внутренними мигрантами (данные не представлены) может объясняться малым числом студентов, имеющих устойчивые связи с жителями периферийных регионов.

Среди факторов, способных стимулировать внутреннюю мобильность, наибольшую поддержку получили: улучшение экономической ситуации в регионах – 67,5%; возможности профессионального роста – 56,3%; расширение социальных гарантий – 39,6%; развитие инфраструктуры – 34,2%; программы поддержки молодых специалистов – 28,7%. Структура данных приоритетов указывает на необходимость комплексного подхода к стимулированию внутренней миграции, сочетающего экономические стимулы, развитие карьерных траекторий и улучшение социальной инфраструктуры регионов.

ОБСУЖДЕНИЕ

Полученные результаты обнаруживают парадоксальную ситуацию: студенты московских вузов, проживающие в регионе с максимальной концентрацией образовательных, карьерных и культурных возможностей, демонстрируют более высокую готовность к внешней миграции (62,3%), нежели к перемещению внутри страны (41,3%). Другие регионы России воспринимаются не как альтернативные пространства для самореализации, а как территории с еще более ограниченными возможностями по сравнению с Москвой. Если столица воспринимается как «потолок» для самореализации в России, то периферийные регионы ассоциируются с «еще более низким потолком» [6] (Klevtsova et al., 2020). Данный феномен может объясняться несколькими взаимосвязанными факторами: асимметрией информационных потоков, создающей высокую осведомленность о зарубежных возможностях при дефиците знаний о региональных перспективах; влиянием глобализационных процессов и формированием космополитичного мировоззрения у столичной молодежи; завышенными требованиями к качеству жизни, которые, согласно сложившимся представлениям, могут быть удовлетворены только за рубежом.

Критическая роль информационного дефицита подтверждается как количественными данными (средняя самооценка информированности – 2,5 из 5 баллов), так и выявленной статистически значимой связью между уровнем осведомленности и готовностью к внутренней миграции (χ² = 12,730; p = 0,0127). Доминирование неформальных источников информации – социальных сетей и блогеров (77,9%) – при минимальном использовании официальных каналов (9,1%) создает искаженную картину региональных возможностей. Программы государственной поддержки («Земский доктор» [26], «Земский учитель» [27], «Профессионалитет» [28]) остаются практически неизвестными студенческой аудитории, что согласуется с выводами других исследований миграционных установок молодежи в российских регионах [7] (Simakova et al., 2024). Это подтверждает тезис Хайна де Хааса о детерминирующей роли информационного пространства в формировании миграционных намерений [18] (de et al., 2010), однако в российском контексте данный фактор приобретает особую остроту ввиду слабости институциональных каналов информирования и высокой зависимости молодежи от неформальных источников.

Феномен столичной центростремительности, выявленный в исследованиях Н.Г. Дехановой и соавторов [5] (Dekhanova et al., 2023), применительно к студентам московских вузов принимает специфическую форму. Если для молодежи из периферийных регионов характерно притяжение к центру (Москве и Санкт-Петербургу), то для столичных студентов центростремительность трансформируется в отталкивание от всего российского пространства, за исключением уже занимаемой позиции. Москва выступает не только реальным местом проживания, но и символическим пространством возможностей, альтернативы которому молодежь не видит внутри страны. Данная интерпретация находит подтверждение в высокой доле уроженцев Москвы среди респондентов (61%), для которых социально-психологические барьеры миграции (привязанность к сложившейся социальной среде, нежелание покидать устоявшиеся сети) особенно выражены.

Сопоставление с исследованием Е. Вакуленко и Н. Мкртчяна [24] (Vakulenko et al., 2020) обнаруживает общую тенденцию высокой миграционной мобильности молодежи, однако для студентов столичных вузов эта мобильность направлена преимущественно вовне, а не внутрь страны. Исследование Е.Я. Варшавской и О.С. Чудиновских [3] (Varshavskaya et al., 2014) выявило противоположный паттерн у выпускников региональных вузов: они демонстрируют более высокую готовность к межрегиональной миграции, рассматривая переезд в Москву или Санкт-Петербург как стратегию карьерного роста. Это указывает на формирование качественно различных типов миграционных установок у столичной и региональной молодежи, детерминированных стартовыми позициями в пространственной иерархии возможностей.

Теоретическая интерпретация результатов через призму теории человеческого капитала позволяет рассматривать миграционные установки студентов как рациональную оценку инвестиционной привлекательности различных территорий. Студенты воспринимают миграцию как инвестицию в профессиональное будущее, однако регионы России не предлагают достаточно убедительных параметров для такой инвестиции. При этом необходимо отметить ограничения данного подхода: теория человеческого капитала недооценивает нематериальные факторы принятия решений, о чем свидетельствует высокая значимость мотивов самореализации (48,9% для внутренней миграции) наряду с экономическими соображениями. Отсутствие информации о возможностях в регионах препятствует рациональному выбору, трансформируя потенциальное решение о внутренней миграции в латентное намерение, отложенное на неопределенный срок.

Применение теории «выталкивания-притяжения» Эверетта Ли демонстрирует существенную асимметрию факторов. Притягивающие факторы российских регионов (климатические условия, экологическая обстановка, более низкая стоимость жизни) оказываются недостаточно сильными для преодоления притягивающих факторов Москвы (карьерные возможности, развитая инфраструктура, насыщенная социальная среда) и, тем более, притягивающих факторов зарубежных стран (качество жизни, безопасность, уровень доходов). Показательно, что климатический фактор, более значимый для внутренней миграции (22,2% против 8,7% для внешней), указывает лишь на привлекательность южных регионов России, но не создает достаточной мотивации для реального переезда.

Сравнительный анализ мотивационных структур обнаруживает качественные различия между внутренней и внешней миграцией. Внешняя миграция ассоциируется с комплексным мотивом, интегрирующим самореализацию, качество жизни (58,1%), экономические перспективы (45,2%) и безопасность (23,9%). Мотивация внутренней миграции более фрагментирована и слабее артикулирована: доминирует самореализация (48,9%), однако она не подкреплена убежденностью в возможности ее достижения в регионах, о чем свидетельствует высокая доля респондентов, не определившихся с конкретным регионом назначения (63,7%). Отсутствие статистически значимых гендерных различий применительно к внутренней миграции при их наличии для внешней может интерпретироваться как свидетельство того, что российские регионы воспринимаются представителями обоих полов как неспособные удовлетворить запрос на нематериальные ценности и возможности личностного роста [4] (Gerasimova, 2024).

Выявленная связь между наличием контактов с эмигрантами и общей склонностью к миграции (χ² = 4,755; p = 0,0928), хотя и находится на границе статистической значимости, согласуется с сетевой теорией миграции Дугласа Масси [22] (Massey et al., 1993) и указывает на роль референтных групп в формировании миграционных намерений. Отсутствие данных о влиянии контактов с внутренними мигрантами ограничивает возможности интерпретации, однако можно предположить, что малое число студентов, поддерживающих устойчивые связи с жителями периферийных регионов, само по себе является индикатором социальной замкнутости столичной среды и дефицита информационных каналов о региональных возможностях.

Латентный и отсроченный характер миграционных установок, проявляющийся в разрыве между декларируемой открытостью к переезду (41,3%) и низкой поведенческой готовностью (8,3% приступили к реализации), представляет собой специфический феномен, требующий дополнительного теоретического осмысления. Миграционные намерения студентов существуют скорее как потенциальный сценарий на отдаленную перспективу, актуализация которого зависит от появления специфических триггеров (резкое ухудшение ситуации в Москве, появление исключительно привлекательного предложения из региона, изменение личных обстоятельств). Данная особенность усложняет прогнозирование реальных миграционных потоков на основе опросных данных и указывает на необходимость лонгитюдных исследований для отслеживания трансформации установок в действия.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проведенное исследование выявило специфические характеристики миграционных установок студентов московских вузов, определяющие низкую привлекательность внутренней миграции на фоне более выраженного интереса к эмиграции. Ключевым результатом является обнаружение структурной асимметрии миграционных намерений: готовность к внешней миграции демонстрируют 62,3% респондентов, тогда как внутреннюю миграцию рассматривают лишь 41,3%, при этом серьезно планируют переезд в регионы только 10,3% опрошенных. Данная диспропорция указывает на восприятие российских регионов как пространств с ограниченными возможностями, неспособных конкурировать ни с Москвой, ни с зарубежными странами.

Выявлен значительный разрыв между потенциальной и реальной мобильностью студенческой молодежи: несмотря на декларируемую открытость к переезду, лишь незначительная часть респондентов предпринимает конкретные шаги для его реализации (8,3%), что позволяет характеризовать миграционные установки как латентные и отсроченные интенции, актуализирующиеся при специфических условиях. Критическими барьерами внутренней миграции являются информационный дефицит (средняя самооценка информированности – 2,5 из 5 баллов), доминирование неформальных источников информации при минимальном использовании официальных каналов, нежелание покидать привычную социальную среду и устойчивое восприятие регионов как территорий с ограниченными перспективами самореализации.

Сравнительный анализ мотивационных структур обнаруживает качественные различия между внутренней и внешней миграцией. Если внешняя миграция ассоциируется с комплексным улучшением качества жизни, безопасности и экономических перспектив, то внутренняя миграция мотивируется преимущественно климатическими факторами и индивидуализированными запросами на самореализацию, не подкрепленными убежденностью в возможности их удовлетворения. Отсутствие гендерных различий в готовности к внутренней миграции при их наличии для внешней свидетельствует о единообразном восприятии региональных возможностей представителями обоих полов.

На основе полученных результатов могут быть сформулированы рекомендации для субъектов миграционной политики. Приоритетным направлением является преодоление информационного дефицита через создание интегрированных цифровых платформ, агрегирующих информацию о возможностях в регионах и использующих каналы коммуникации, предпочитаемые молодежью (социальные сети, блогеры, инфлюенсеры). Существующие программы государственной поддержки («Земский доктор» [26], «Земский учитель» [27], «Профессионалитет» [28]) требуют не только расширения, но и радикального изменения стратегий продвижения для обеспечения осведомленности целевой аудитории. Необходима разработка комплексных релокационных пакетов, включающих не только экономические стимулы, но и механизмы социальной адаптации, снижающие психологические издержки переезда. Университеты могут способствовать формированию более реалистичных представлений о региональных возможностях через интеграцию информации о российском рынке труда в образовательные программы и развитие межрегиональных стажировок.

Перспективы дальнейших исследований связаны с расширением географии опроса для проведения сравнительного анализа миграционных установок столичной и региональной молодежи, применением качественных методов (глубинные интервью, фокус-группы) для более глубокого понимания механизмов формирования миграционных намерений, а также организацией лонгитюдных исследований, позволяющих отследить трансформацию установок в реальные действия после окончания вузов. Углубленное изучение факторов, способных трансформировать латентные миграционные установки в реальную готовность к переезду, может способствовать разработке более эффективных инструментов миграционной политики, ориентированной на сбалансированное пространственное развитие страны.