Вопросы периодизации теории прямых иностранных инвестиций в контексте институциональной трансформации российско-китайского инвестиционного сотрудничества в современных условиях геоэкономической неопределенности

Введение

Важной особенностью привлечения прямых иностранных инвестиций (ПИИ) в российскую экономику в последние годы является фактор опасения зарубежными инвесторами попадания под прямые либо вторичные экономические санкции стран коллективного Запада. Указанная проблематика практически не отражена в теориях прямых иностранных инвестиций, что делает крайне важным исследование этого вопроса при изучении привлечения прямых иностранных инвестиций в нашу страну, прежде всего на примере китайских инвесторов. Указанные факты подтверждают актуальность темы данной статьи для экономической науки.

Тема прямых иностранных инвестиций привлекает внимание значительного количества исследователей, среди которых можно отметить таких авторов, как М.А. Амурская, А.М. Шарипов, Г.С. Боровиков и А.Ю. Хорошилов [1], П. Баккли и М. Кэссон [18], С. Барри и К. Клейберг [15], А. Беннаси-Кере, М. Купе и Т. Мэйрс [16], Г. Биглейзер и Д. Лекциан [17], В.А. Бондаренко [2], Д. Ван и Ю. Цзян [40], Р. Вернон [43], М. Витт и А. Левин [46], Ш.-Цз. Вэй [44], Е.В. Давыденко [7], Дж. Даннинг [23] и С. Лундан [22], Дж. До и Р. Рамамурти [21], К. Кодзима [28], И. Колстад и А. Виг [29], Т. Костова [30] и С. Захир [31], А. Куэрво-Казурра и М. Генч [20], Я. Ло и Р.Л. Тунг [32], Г. Мак-Дугалл [33], Э.И. Мантаева [6], К. Мейер, С. Эстрин, С. Бхаумик [35], Н.С. Мироненко и М.Ю. Сорокин [8], Дж. Мэтьюз [34], М.В. Пэн [39], Б. Рамасами, М. Юнг и С. Лафоре [41], Э.Д. Рубинская [5], А. Ругман [42], Е.Н. Самбурова и Т.В. Кузина [11], Д.Н. Самусенко [12], С. Сан, Б. Пинхэм и Х. Чэнь [38], А.Л. Сапунцов [13], С. Хаймер [26], Т. Ханна и К. Палепу [27]. Указанными исследователями отмечается важная роль прямых иностранных инвестиций для развития мирового хозяйства и экономик-реципиентов ПИИ.

Целью настоящего исследования является изучение периодизации теории прямых иностранных инвестиций в контексте институциональной трансформации привлечения в Россию китайских ПИИ в современных условиях геоэкономической неопределенности, что обусловило решение нами в рамках этой статьи следующих задач: представить авторский подход к периодизации теории прямых иностранных инвестиций, критерием которой выступает трактовка институтов и выделить соответствующие этапы; описать основные особенности представленных этапов развития теории ПИИ; выделить соответствующие особенности современной ситуации с привлечением прямых иностранных инвестиций в Россию; рассмотреть основные механизмы институциональной среды привлечения китайских прямых иностранных инвестиций в Россию в условиях геоэкономической неопределенности последних лет и соотношения соответствующих институтов России и Китая.

Научная новизна настоящей работы во многом опирается на комплексность исследования, авторский подход к существующим в научной литературе теориям прямых иностранных инвестиций, а также использование контекста геоэкономической неопределенности последних лет при привлечении прямых иностранных инвестиций в Россию, прежде всего ПИИ из КНР.

В качестве источников данных при проведении этого исследования использовались труды указанных выше авторов, посвященные теориям прямых иностранных инвестиций и современным особенностям глобальных потоков ПИИ, а также роли институциональной среды при привлечении ПИИ и влиянию санкций на прямые иностранные инвестиции.

Результаты и обсуждение

В рамках решения задач, поставленных в рамках этого исследования, необходимо предложить периодизацию развития теории прямых иностранных инвестиций во времени и в контексте развития институциональной среды осуществления ПИИ и привлечения китайских прямых иностранных инвестиций в Россию. Поясним, что критерием приведенной ниже периодизации выступает не предмет и не метод, а трактовка институтов, а именно того: какое место они занимают на каждом этапе развития теории ПИИ (Таблица 1.). При выборе такого критерия обнаруживается последовательное движение институтов от периферии к центру и, что существенно, незавершенность последнего этапа теории прямых иностранных инвестиций.

Таблица 1. Периодизация теории прямых иностранных инвестиций (систематизировано автором на основе материалов источников).

Приведенная периодизация позволяет обнаружить две закономерности. Первая: последующий этап не отменяет предыдущий, а перемещает прежнее объяснение на положение частного случая. Например, преимущества собственности не исчезли из объяснения осуществления ПИИ в последующих теориях, но стали действовать при наличии условия институциональной допустимости операции. Инструменты для описания геоэкономического воздействия созданы в политической экономии и теории международных отношений, инструменты для описания инвестиционного решения – в экономике фирмы и теории реальных опционов, но соединение их в реальную схему не выполнено, и поэтому вопрос о том, как именно внешне навязанное изменение правил преобразуется в изменение инвестиционного потока, остается без ответа. Предлагаемое исследование адресуется к этой незавершенности, и предложенная периодизация представляет собой самостоятельный результат: она позволяет локализовать пробел не как случайно необследованный участок, а как закономерное следствие траектории развития теории.

Исходная точка – это неоклассическая теория движения капитала, восходящая к работам Г. Мак-Дугалла начала 1960 гг. [33] В ее рамках капитал перемещается из страны с низкой предельной производительностью в страны с высокой, направление потока определяется разрывом процентных ставок, а сам инвестор обезличен: не имеет значения, кто именно переводит средства, поскольку арбитраж совершается рынком. Эта конструкция обладала внутренней стройностью, но расходилась с наблюдениями. Например, она не объясняла, почему потоки капитала между развитыми странами превосходят потоки в развивающиеся, где предельная производительность выше; почему одни и те же страны выступают одновременно экспортерами и импортерами капитала в одних отраслях; почему инвестор берет на себя издержки управления зарубежным производством вместо того, чтобы ограничиться портфельным вложением. Последнее из указанных обстоятельств и оказалось решающим для последующего развития теории ПИИ: прямые иностранные инвестиции предполагают контроль, а контроль стоит дорого, следовательно, у инвестора есть мотив, не сводимый к разнице доходностей.

Ответ, предложенный С. Хаймером, сместил объяснение мотивов ПИИ с уровня страны на уровень фирмы. [26] Прямые инвестиции возникают не там, где выше отдача на капитал, а там, где фирма располагает специфическим преимуществом – технологическим, управленческим, маркетинговым. Рынки при этом предполагаются несовершенными, и прямые иностранные инвестиции оказываются формой присвоения ренты от несовершенства, а не механизмом выравнивания доходностей. Значение этого сдвига трудно переоценить: с этого момента объяснение ПИИ становится задачей теории фирмы и теории отраслевых рынков, а не теории международных финансов.

Дальнейшие двадцать лет теоретической работы уточняли, почему преимущество используется через собственное производство за рубежом, а не через экспорт или лицензирование. Р. Вернон в 1966 г. предложил объяснение через жизненный цикл продукта: производство перемещается за границу на стадии стандартизации, когда конкуренция переходит из технологической плоскости в ценовую. [43] Схема хорошо описывала американские инвестиции 1950-1960 гг. и заметно хуже все, что происходило позже, поскольку предполагала последовательность стадий, тогда как современные фирмы размещают производство за рубежом практически сразу после разработки нового продукта. П. Баккли и М. Кэссон, опираясь на аппарат трансакционных издержек, показали, что фирма интернационализирует зарубежную кооперацию, когда рыночная передача преимущества обходится дороже внутрифирменной координации: технологию сложно описать в контракте, качество лицензиата трудно проверить, репутационные потери от его оппортунизма невозместимы. [18] А. Ругман довел этот аргумент до общей формы, представив многонациональную корпорацию как ответ на провалы внешних рынков. [42]

К. Кодзима, работая на японском материале, ввел разграничение, которое по мнению автора незаслуженно редко используется в исследованиях по России - прямые инвестиции бывают торгово-ориентированными, когда они следуют за сравнительными преимуществами и наращивают взаимную торговлю, и торгово-замещающими, когда они обходят торговые барьеры и вытесняют экспорт. [28] Для анализа китайских инвестиций в российскую экономику это разграничение содержательно, поскольку значительная их часть обслуживает поставки сырья в Китай, то есть принадлежит к первому типу, а инвестиции в автомобильную сборку – ко второму, и институциональные условия для этих двух типов различаются существенно.

Синтезом всей этой работы стала эклектическая парадигма Дж. Даннинга, изложенная в конце 1970-х гг. и уточнявшаяся им до середины 2000-х. [23] Прямые иностранные инвестиции состоятся при одновременном выполнении трех условий: фирма располагает преимуществами собственности, размещение в конкретной стране дает преимущества локализации, а внутрифирменная организация предпочтительнее рыночной. Дж. Даннинг также предложил и типологию мотивов – поиск ресурсов, рынка, эффективности и стратегических активов, сохранившую операционную ценность до сих пор, и концепцию инвестиционного пути развития, связывающую баланс входящих и исходящих инвестиций со стадией развития страны. Парадигма OLI (Ownership-Location-Internalization) выиграла конкуренцию у альтернатив не потому, что была точнее, а потому, что была вместительнее: в нее встраивалось почти любое частное объяснение. В этом же слабость, на которую указывали многие критики, включая и самого Дж. Даннинга в его поздних работах: перечень факторов не образует теории, из которой выводятся проверяемые факты.

Для настоящего исследования принципиально другое ограничение эклектической парадигмы. Преимущества локализации в исходной версии трактовались предметно – обеспеченность ресурсами, размер и рост рынка, стоимость труда, транспортные издержки, тарифная защита. Институциональные характеристики принимающей страны в этот перечень попадали, но на положении одного из многих факторов, влияющих на издержки, а не как условие, определяющее саму возможность инвестирования. Дж. Даннинг и С. Лундан встроили институты в парадигму уже осознанно, распространив их на преимущества собственности: способность фирмы работать в чужой институциональной среде сама становится ее специфическим ресурсом. [22] Данное признание запоздало примерно на десятилетие относительно эмпирической литературы, которая к тому времени уже устойчиво фиксировала институциональные переменные как значимые предикторы размещения инвестиций.

Институциональный поворот в объяснении прямых иностранных инвестиций опирался на теоретический аппарат, созданный за пределами исследований международного бизнеса. Д. Норт определил институты как правила игры и механизмы принуждения к их соблюдению, разделив формальные и неформальные правила и указав на инерционность вторых. [9] В более поздних работах он усилил акцент на когнитивной стороне – на убеждениях, через которые агенты интерпретируют правила. [10] О. Уильямсон описал уровневую структуру институтов, разграничив неформальную среду, формальные правила, механизмы управления сделками и собственно распределение ресурсов, и связал каждый уровень с характерным темпом изменений. [14]

Перенос институционального подхода в исследования международного бизнеса в целом связан прежде всего с работами М.В. Пэна, предложившего в 2002 г. институционально-ориентированный взгляд на стратегию фирмы, [39] и в статье 2008 г. с Д. Ваном и Ю. Цзяном - институционально-ориентированный взгляд на международную стратегию применительно к развивающимся экономикам. [40] Представление о «стратегической треноге», где институты образуют третью опору наряду с отраслевой структурой и ресурсами фирмы, оформлено в статье М.В. Пэна, С. Сана, Б. Пинхэма и Х. Чэня. [38] В свою очередь Т. Костова ввела понятие институциональной дистанции, измеряющей несходство институциональных сред страны происхождения и страны размещения, и показала, что дистанция затрудняет перенос организационных практик, [30] в ее работе с С. Захир того же года акцент был поставлен на проблеме легитимности зарубежного подразделения. [31]

Т. Ханна и К. Палепу описали институциональные пустоты – отсутствие посредников, необходимых для нормального функционирования рынка, и объяснили через них специфику стратегий в развивающихся экономиках, в частности устойчивость диверсифицированных конгломератов. [27] К. Мейер, С. Эстрин, С. Бхаумик и уже упомянутый М.В. Пэн эмпирически связали институциональную среду с выбором способа входа, показав, что при слабых институтах инвестор смещается к приобретениям и совместным предприятиям, компенсируя институциональный дефицит структурой сделки. [35] А. Беннаси-Кере, М. Купе и Т. Мэйрс оценили институциональные детерминанты потоков инвестиций на широкой межстрановой выборке, [16] Ш.-Цз. Вэй – влияние коррупции, действующей как дополнительный налог на инвестора. [44] Общий итог этой линии исследований формулируется достаточно жестко: институциональное качество принимающей страны значимо для размещения прямых иностранных инвестиций, и во многих ситуациях его вклад сопоставим с вкладом размера рынка.

А. Куэрво-Казурра и М. Генч, сопоставляя поведение корпораций из развитых и развивающихся экономик в странах с плохой институциональной средой, обнаружили, что вторые чувствуют себя увереннее: опыт работы в собственной несовершенной институциональной обстановке становится их конкурентным преимуществом. [20] Отдельная традиция объяснения экспансии корпораций из развивающихся стран – модель связывания, использования и обучения Дж. Мэтьюза, [34] концепция трамплина Я. Ло и Р.Л. Тунг, [32] работы Дж. До и Р. Рамамурти исходят из того, что такие фирмы выходят зарубеж не для эксплуатации имеющегося преимущества, а для приобретения отсутствующего, что меняет их отношение к риску. [21]

М. Витт и А. Левин добавили к этому мотив ускользания: исходящие инвестиции могут быть реакцией на институциональные ограничения в стране происхождения. [46] Применительно к китайским инвестициям П. Баккли с соавторами показали, что стандартный набор детерминант объясняет их поведение лишь частично, а существенную роль играют особенности внутреннего рынка капитала и государственная поддержка. [19] И. Колстад и А. Виг обнаружили, что китайские инвестиции тяготеют к ресурсообеспеченным странам со слабыми институтами, [29] Б. Рамасами, М. Юнг и С. Лафоре установили различие в поведении государственных и частных китайских компаний, причем первые демонстрируют меньшую чувствительность к политическому риску. [41]

В то же время институциональная традиция в объяснении прямых иностранных инвестиций предполагает, что институты, релевантные для сделки, создаются двумя сторонами (принимающей страной и страной происхождения инвестора). Ситуация, в которой правила, определяющие возможность и издержки сделки, задаются третьей страной, не участвующей в ней ни как реципиент, ни как источник капитала, теорией фактически не описана. Тем не менее, именно такова конфигурация, в которой находится российско-китайское инвестиционное взаимодействие - решение китайского банка о финансировании проекта в России определяется не качеством российских институтов и не политикой китайского регулятора, а во многом оценкой вероятности применения к нему санкционных мер третьей стороной, что и является одним из важнейших свойств современных условий геоэкономической неопределенности последних лет. [3] Научные работы по тематике санкций, накопленные политической экономией (от классических работ Хафбауэра Дж. с соавторами [25] до становления экономических санкций как инструмента ведения войны иными средствами по Н. Малдеру и современных исследований о вторичных санкциях [36] ) эту конфигурацию описывают, но вне связи с теорией прямых иностранных инвестиций. Можно отметить, что другие работы по прямым иностранным инвестициям также практически не уделяют внимания данному вопросу. Уточним, что эмпирические исследования влияния санкций на международные инвестиционные потоки существуют, но образуют изолированную линию, которая слабо связана как с теорией прямых иностранных инвестиций, так и с институциональным анализом. К примеру, Г. Биглейзер и Д. Лекциан оценивали воздействие американских санкций на исходящие инвестиции самих США и зафиксировали значимое сокращение вложений инвестора-соотечественника в страну – адресат. [17] С. Барри и К. Клейберг показали иное и для нашей задачи более важное - санкции не столько сокращают инвестиции, сколько перенаправляют их в третьи страны, обеспечивающие косвенный доступ к подсанкционной экономике, то есть эффект состоит и в изменении маршрута, а не только объемов ПИИ. [15]

Применительно к паре «Россия – Китай» специального обсуждения заслуживает упомянутое выше понятие институциональной дистанции. Стандартное ее измерение через несходство формальных институтов дает для пары «Россия-Китай» умеренную величину: обе системы характеризуются значительной ролью государства в экономике, развитой практикой проектного согласования, весомостью неформальных договоренностей. Отсюда нередко выводят ожидание сравнительной легкости взаимодействия, однако это ожидание не подтверждается практикой. Причина в том, что сходство типов не означает совместимости процедур: сопоставимая роль государства в двух системах не создает автоматически ни общего механизма разрешения споров, ни взаимного признания стандартов, ни совместимой расчетной инфраструктуры. Институциональная дистанция, измеренная как несходство характеристик институтов двух стран, и институциональная несовместимость, понимаемая как отсутствие сопряженных процедур в указанных странах, это разные величины, характеризующие способность стран к взаимодействию, в том числе в контексте инвестиционного сотрудничества.

Заключение

В исследовании представлен авторский подход к периодизации теории ПИИ, критерием которой выступает не предмет и не метод, а трактовка институтов, включающая шесть этапов - неоклассический, теории несовершенных рынков, интернационализации и эклектической парадигмы, институционального поворота, специфики инвесторов из развивающихся стран, геоэкономический, что позволило локализовать исследовательский пробел как закономерное следствие траектории развития теории и сформулировать следующие его закономерности:

- во-первых, каждый последующий этап не отменяет предыдущий, а перемещает прежнее объяснение на положение частного случая;

- во-вторых, преимущества собственности продолжают действовать, но при условии институциональной допустимости операции;

- в-третьих, инструменты описания геоэкономического воздействия созданы в политической экономии и теории международных отношений, а инструменты описания инвестиционного решения – в экономике фирмы и теории реальных опционов, и их соединение в должной мере еще не выполнено.

Вся институциональная традиция в объяснении прямых иностранных инвестиций предполагает, что институты, релевантные для сделки, создаются двумя сторонами (принимающей страной и страной происхождения инвестора). Ситуация, в которой правила, определяющие возможность и издержки сделки, задаются третьей страной, не участвующей в ней ни как реципиент, ни как источник капитала, теорией фактически не описана. Тем не менее, именно такова конфигурация, в которой находится российско-китайское инвестиционное взаимодействие: решение китайского банка о финансировании проекта в России во многом определяется не качеством российских институтов и не политикой китайского регулятора, а оценкой вероятности применения к нему санкционных мер третьей стороной, при этом важно также отметить, что институциональная дистанция, измеренная как несходство характеристик институтов двух стран, и институциональная несовместимость, понимаемая как отсутствие сопряженных процедур в указанных странах, это разные величины, характеризующие способность стран к взаимодействию, в том числе в контексте инвестиционного сотрудничества.

В рамках заключения к этому исследованию также можно отметить, что важным направлением дальнейших исследований по тематике привлечения китайских прямых иностранных инвестиций в Россию является вопрос разработки своеобразного институционального интерфейса (ранее уже упоминаемого автором [4, с. 6877]), направленного на повышение эффективности сопряжения соответствующих российских и китайских институциональных норм и правил.