К вопросу о современной ситуации с привлечением китайских прямых иностранных инвестиций в Россию: новые особенности институциональной среды в условиях геоэкономической неопределенности

Введение

Китайская Народная Республика уже много лет является важнейшим торговым партнером нашей страны, в то же время ее роль как источника прямых иностранных инвестиций (ПИИ) в экономику России не только не является одной из важнейших, но и по данным Центрального банка Российской Федерации (ЦБ РФ) на начало 2022 г. оценивается как занимающая немногим менее 0,67% от общего объема накопленных входящих ПИИ, при этом китайская официальная статистика показывает объемы китайских прямых иностранных инвестиций в экономике России как значительно превышающие данные ЦБ РФ, что само по себе делает актуальным не только изучение основных особенностей условий и институциональной среды привлечения ПИИ из Китая как важнейшего торгового партнера в российскую экономику, но и поиски иных путей приблизительной экспертной оценки присутствия китайских инвесторов в российской экономике.

Тема привлечения китайских прямых иностранных инвестиций в российскую экономику привлекает внимание значительного количества исследователей, среди которых в том числе можно назвать М.А. Амурскую, А.М. Шарипова, Г.С. Боровикова и А.Ю. Хорошилова [1], В.А. Бондаренко [5], Ю. Доу и С. Фаня [13], К.Б. Костина, П.Г. Костину и А.Р. Фридмана [18], А.В. Котова [19], А.Б. Красноперову [20], В.К. Крутикова, Л. А. Косогорову, М. В. Якунину, С.В. Шарова и В.А. Якунину [16], К.М. Куликова [21], С. Ма и Е.В. Нежникову [22], Э.И. Мантаеву [8], Э.Д. Рубинскую [9], Е.Н Самбурову [32], Т. Фэн [39]. Указанные авторы отмечают высокую потенциальную роль китайских прямых иностранных инвестиций для развития экономики России.

В соответствие с вышеуказанной темой целью этого исследования является изучение основных особенностей и институциональной среды привлечения китайских прямых иностранных инвестиций в Россию в условиях геоэкономической неопределенности последних лет. Эта цель обусловила следующие поставленные перед нами в рамках исследования задачи: уточнить по триангулированным данным объемы китайских инвестиций в российской экономике с учетом различий в данных российской и китайской сторон, рассмотреть формы присутствия китайских предприятий в России и привязку китайских проектов к территориям с преференциальным режимом для ПИИ, провести анализ отраслевой стратегии китайских инвесторов с учетом институциональной среды и санкционного давления стран коллективного Запада и соответствующих условий геоэкономической неопределенности.

Элементы научной новизны результатов представленного исследования во многом определяются комплексностью исследования, учитывающего современную ситуацию геоэкономической неопределенности и использованием авторских гипотез о поведении китайских инвесторов в России в новых сложившихся условиях институциональной среды. В качестве источников статистических данных при проведении этого исследования использовались данные Центрального банка России, данные правительства Китая («Китайский статистический ежегодник» за 2022 и 2026 гг. на китайском языке), а также открытая информация, представленная известными информационными агентствами и крупными корпорациями.

Результаты исследования и их обсуждение

Описание современной ситуации с привлечением китайских прямых иностранных инвестиций в Россию следует начать с такого вопроса, как изучение фактической картины китайского присутствия в российской экономике, поскольку имеют место быть расхождения оценок объемов китайских ПИИ в России. [5, с. 412-414] Здесь исходным пунктом является расхождение источников об объемах и направлениях инвестиций. Так, три доступных источника дают три существенно различающиеся картины китайского присутствия. Российская официальная статистика фиксировала накопленные ПИИ Китая в размере 3,323 млрд. долл. США на 1 января 2022 г. – последнюю отчетную дату со страновой разбивкой, после которой публикация детализированных показателей в связи с осложнением геополитической и геоэкономической ситуации была приостановлена. [29] Китайская официальная статистика, ведущая учет по первой стране назначения, дает на конец 2021 г. 10,644 млрд долл. США [42, таблица 11/19], и соответственно 16,340 млрд долл. США на конец 2025 г. [43, таблица 11/17] Третью оценку дает восстановленный проектный массив, содержание которого раскрывается ниже.

Расхождение между первыми двумя оценками составляет примерно три раза и объясняется различием методологии атрибуции: российская статистика фиксирует непосредственную страну-партнера, китайская – направление первого уровня вложения. Поскольку значительная часть китайских исходящих инвестиций в мире проходит через Гонконг и офшорные юрисдикции - на конец 2024 г. более 78,5% накопленных китайских исходящих ПИИ приходилось на три юрисдикции – Гонконг, Британские Виргинские острова и Каймановы острова (Китайский специальный административный район Гонконг в статистике ООН и КНР при сборе статистических данных по ПИИ учитывается отдельно от Китая, при этом отмечается полный суверенитет КНР над этой бывшей британской колонией, а также над специальным административным районом Китая Макао и островом Тайвань), [4, с. 1126-1127] российская статистика систематически относит их не к Китаю. Существенно, что расхождение не является ошибкой ни одного из источников: оба измеряют то, что заявляют, но заявляют разное.

Отечественные исследования, обращавшиеся к оценке китайских вложений в российскую экономику в постсанкционный период, фиксирует то же расхождение и приходят к сходному выводу о несопоставимости источников. [5, с. 412-414; 21] Настоящая работа отличается он них не постановкой вопроса, а способом ответа – построением независимой от обеих статистик оценки на открытых проектных данных.

Проектный массив позволяет оценить порядок величины независимо от обеих статистик. В Таблице 1 сведены некоторые документированные сделки (не обязательно относящиеся к прямым иностранным инвестициям) по приобретению долей и объявленные осуществленные инвестиции в проекты с китайским участием; в массив включены позиции, по которым стоимость раскрывалась официально – эмитентом, приобретателем либо в рамках корпоративного раскрытия.

Таблица 1. Документированные проекты с китайским участием в российской экономике (составлено автором по открытым данным).

Суммирование раскрытых величин дает результат, содержательно гораздо более значимый, чем сама сумма. Раскрытая стоимость семи позиций, по которым она объявлялась, составляет в долларовом эквиваленте на даты сделок около 4,1 млрд. долл. США (без учета сделки Фонда Шелкового пути). Эта величина уже превышает 3,3 млрд. долл. США, зафиксированных в российской статистике в качестве всего объема накопленных китайских прямых инвестиций на 1 января 2022 г. При всем этом четыре крупные позиции, включая 20%-ную долю в «Ямал СПГ» и две 10%-ные доли в «Арктик – СПГ-2», в указанную сумму не входят, поскольку их стоимость не раскрывалась. Уточним методологический статус этого сопоставления: стоимость сделок и объем накопленных ПИИ – разные величины, поскольку накопленные ПИИ учитывают балансовую стоимость участия, реинвестированную прибыль и внутрифирменную задолженность, а не цену приобретения. Тем не менее превышение суммы только части раскрытых сделок над всем зафиксированным объемом китайских накопленных ПИИ является диагностическим, то есть означает, что российская статистика не наблюдает основную часть документально подтвержденных китайских инвестиций.

Дополнив раскрытые величины оценками нераскрытых по принципу пропорциональности внутри одного проекта и по аналогии с сопоставимыми сделками – оценками, составляющими по авторской оценке примерно 7,1 млрд долл. США - 10,3 млрд долл. США, мы получаем восстановленную оценку совокупной стоимости документированного китайского участия равную примерно 11,2 млрд долл. США – 14,4 млрд долл. США. Отметим, что эта величина согласуется по порядку с китайской официальной статистикой (10,644 млрд долл. США на конец 2021 г. [42, таблица 11/19] и 16,340 млрд долл. США на конец 2025 г. накопленных китайских ПИИ в экономике России [43, таблица 11/17]) и значительно расходится с российской (3,323 млрд. долл. США на начало 2022 г. [29]). Тем самым, триангуляция источников дает согласованный результат по двум независимым источникам из трех, что позволяет считать китайскую оценку более близкой к действительности, а российскую – систематически заниженной вследствие принятой методологии.

Практическое следствие этого результата выходит за рамки статистического уточнения. Вся система государственного управления и регулирования инвестиционным сотрудничеством представляет собой определение приоритетов, оценку результативности мер, постановку целевых показателей – и опирается на официальную статистику принимающей стороны. Если эта статистика занижает фактическое присутствие в три и более раза, то управленческие решения принимаются на основании показателя, во многом не связанного с управляемым объектом.

Важно отметить, что с точки зрения автора динамика присутствия китайских инвесторов в российской экономике обладает определенными признаками гистерезиса - в данном случае автором предполагается, что восстановление внешних условий не возвращает потоки китайских ПИИ в Россию на прежнюю траекторию, [6, с. 6895] в пользу чего можно привести следующие доводы: во-первых, накопленные объемы китайских ПИИ в России составили на конец 2024 г. 15,75 млрд. долл. США против 14,21 млрд. долл. США в 2018 г. – прирост в текущих ценах на 10,8% за шесть лет, тогда как совокупный объем китайских исходящих накопленных ПИИ за этот же период вырос с 1982,27 млрд. долл. США до 3139,93 млрд. долл. США, то есть на 58,4%, [41] при этом доля России в указанном показателе снизилась с 0,72% до 0,50%; во-вторых, проекты, приостановленные на стадии обязательств, не возобновляются автоматически - участники, объявившие форс-мажор в декабре 2023 г., сохранили доли, но не возобновили финансирования. [3]

Также можно отметить, что отраслевое распределение документированного присутствия обнаруживает выраженную концентрацию. По стоимости вложений преобладают проекты по добыче и экспорту углеводородного сырья и нефтехимия – проекты сжиженного природного газа и газохимический комплекс, за ними следуют цветная металлургия и горнодобывающая промышленность. На обрабатывающую промышленность, представленную автомобильным и электротехническим производством, приходится существенно меньшая доля стоимости при том, что именно эти проекты обеспечивают наибольшую занятость и степень локализации. Такое распределение воспроизводит структуру, как исторически характерную для иностранных инвестиций в российскую экономику. То есть, преобладают добывающие отрасли при слабом присутствии обрабатывающей промышленности, что означает то, что каналы вертикальных технологических переливов – достаточно надежно подтвержденные эмпирически, задействуются слабо.

Асимметрия отраслевой структуры имеет и обратную сторону, выявляемую межотраслевым анализом двусторонних связей: взаимозависимость экономик распределена по отраслям неравномерно, и глубина вовлеченности российских производств в кооперацию с китайскими существенно различается между секторами. [19] Это означает, что потенциал расширения инвестиционного взаимодействия локализован не там, где сосредоточены текущие вложения - указанное обстоятельство существенно при выработке отраслевых приоритетов на перспективу.

Региональное распределение рассмотренных в Таблице 1 проектов (а это крупнейшие из известных проектов с китайским участием) опровергает распространенное представление о преимущественной концентрации китайских ПИИ на Дальнем Востоке. Крупнейшие по стоимости проекты размещены в Ямало-Ненецком автономном округе (сжиженный природный газ), Амурской области (газохимия), Забайкальском крае и Республике Тыва (горнодобывающая промышленность), Тульской области и Республике Татарстан (обрабатывающая промышленность). Из перечисленных к Дальневосточному федеральному округу относятся Амурская область и Забайкальский край, тогда как остальные лежат вне его. Логика размещения определяется не географической близостью к Китаю и не преференциальным режимом, а расположением ресурсной базы и, что характерно для обрабатывающих производств, близостью к рынку сбыта и транспортным узлам. Это наблюдение имеет прямое следствие для региональной политики, поскольку инструменты, привязанные к дальневосточным преференциальным режимам, по построению не могут воздействовать на основную часть китайского инвестиционного интереса.

Наиболее содержательным, в данном контексте, нам представляется распределение по формам входа китайских предприятий в российскую экономику по секторам, представленное в Таблице 2.

Таблица 2. Формы входа китайских предприятий в российскую экономику по секторам (составлено автором).

На основании приведенных данных можно сформулировать, что величина принимаемой китайским инвестором доли обратно связана с санкционной экспозицией сектора, а не с его капиталоемкостью и доходностью. В секторах с максимальной экспозицией – в крупных углеводородных проектах – участие ограничивается миноритарными долями, при которых максимальные потери ограничивается миноритарными долями и величиной вклада, а сохранение позиции не влечет текущих обязательств. В секторах с низкой экспозицией – в обрабатывающих производствах потребительского назначения – инвестор идет на полный контроль и новое строительство. Объяснение через капиталоемкость здесь не состоятельно: газовые проекты требуют больших вложений, но и доли в них могли бы быть крупнее, если бы величина доли определялась только доступностью капитала. Доля в проекте с высокой санкционной экспозицией есть позиция с ограниченным риском и сохраненным опционом, тогда как полный контроль в защищенном секторе есть необратимое вложение, приемлемое лишь при низком пороге принятия решения об инвестировании.

Важно также отметить, что по мнению автора при поиске в интернете информации о китайских инвестиционных проектах в России в целом представлены именно крупные проекты – с вложениями от сотен млн. долл. США, сосредоточенные в добывающей промышленности, нефтехимии и, реже, в обрабатывающей промышленности (один из примеров списка, ранее составленного автором [7]), и совсем мало представлены проекты средней величины, то есть вложения в диапазоне от единицы до нескольких десятков млн. долл. США, характерных для частного предпринимательского капитала.

Возможное отсутствие среднего сегмента требует объяснения, поскольку оно противоречит общей структуре китайского вывоза капитала и структуре двусторонних экономических связей. В китайском нефинансовом вывозе капитала доля субъектов с публичным контролем снизилась в 2024 г. до 45,7%, а доля негосударственных участников выросла до 54,3%, [41] то есть основной прирост китайской экспансии в мире обеспечивают именно частные и местные компании средней величины. При этом двусторонний товарооборот, превышающий 200 млрд. долл. США, предполагает существование обширного слоя китайских компаний, коммерчески заинтересованных в российском рынке. Разрыв между интенсивностью торговых связей и отсутствием средних инвестиционных проектов является, по всей видимости, самостоятельным явлением, а не следствием общей слабости взаимодействия.

Объяснение дает совокупность трех обстоятельств. Первое – избирательность институционального замещения: китайские институты финансирования, страхования и сопровождения обслуживают проекты, отнесенные к приоритетным, то есть по преимуществу крупные; средний инвестор не получает ни финансирования на условиях, независимых от странового риска, ни страхования политических рисков, ни институционального сопровождения и вынужден оценивать российский проект по рыночным критериям, включающим полную величину порога. Второе – устройство комплаенс-баланса: издержки проверки допустимости операции слабо зависят от ее размера, вследствие чего в удельном выражении они ложатся на средние проекты несопоставимо тяжелее, чем на крупные; для крупного проекта содержание специализированного сопровождения окупается, для среднего – нет. Третье – устройство российских преференциальных режимов: пороги вхождения в них по объему вложений и сложность процедур ориентированы на крупного инвестора, а средний иностранный участник, не имеющий в России административного ресурса, сталкивается с процедурными издержками, сопоставимыми с издержками реализации крупных проектов.

Экономическое значение этого возможного разрыва велико и выходит за рамки количественного недобора инвестиций. Именно средний сегмент обеспечивает те каналы воздействия иностранных инвестиций на принимающую экономику, которые надежно подтверждены эмпирически - вертикальные технологические переливы, формирование сети поставщиков, распространение управленческих практик. Крупный сырьевой проект с миноритарным иностранным участием этих каналов не создает, подрядная модель создает их как правило еще в меньшей степени. Следовательно, наблюдаемая структура китайского присутствия такова, что даже ее количественное расширение при сохранении нынешнего размерного профиля не даст существенного эффекта для развития принимающей экономики. Это наблюдение прямо определяет адресата институциональной политики: ею должен быть не крупный проект, для которого порог принятия решения об осуществлении ПИИ и без того понижен институтами направляющей стороны, а средний инвестор, для которого порог остается запретительным.

Отметим, что крупнейшие проекты обеспечены китайским финансированием и участием китайских институтов развития – к примеру Фонд Шелкового пути вошел в капитал двух системообразующих проектов. В целом китайские институты сопровождения исходящих ПИИ – политические банки, суверенный фонд специального назначения (уже отмеченный здесь Фонд Шелкового пути), государственный страховщик экспортных кредитов, специализированный судебно-арбитражный форум и собственная система трансграничных расчетов - принимают на себя выполнение функций, которые в классической схеме привлечения прямых иностранных инвестиций закреплены за институтами принимающей стороны (долгосрочное финансирование, защита от политических и регуляторных рисков, разрешение споров, работоспособность расчетной инфраструктуры, организационное сопровождение проекта). Однако многосторонний слой архитектуры сопровождения зарубежных инвестиционных проектов китайских инвесторов, особенно распространенный при реализации проектов в рамках инициативы «Один пояс и один путь», в настоящее время для России не функционирует, в свою очередь сокращение роли политических банков в пользу коммерческих ограничивает и двусторонний контур. Замещение, таким образом, реализовано в узком классе крупных проектов и не распространяется на средний сегмент, который в структуре присутствия практически отсутствует.

В рамках этого исследования нами анализируются четыре кейса, соответствующие четырем положениям инвестиционного процесса относительно порога принятия решения об инвестировании.

Первый кейс – проект под прямыми ограничительными мерами с частичным китайским участием «Арктик СПГ – 2». Китайские участники приобрели по 10% в 2019 г., в ноябре 2023 г. блокирующие меры были применены к самому проекту и в декабре 2023 г. иностранные акционеры, включая китайских, объявили форс-мажор по обязательствам финансирования и отбора продукции. [37; 38] Существенно то, что произошло дальше: доли китайских инвесторов не были отчуждены, публичных заявлений о выходе не последовало, а неакционерное взаимодействие продолжилось – продукция проекта поставляется в Китай, технологические модули для последующих очередей изготавливаются на китайских верфях. [40] Данный кейс проверяет предсказание о форме отказа: наблюдается не выход, а замирание с сохранением опциона и переносом взаимодействия в неакционерные формы, то есть ровно то, что предсказывает воздействие на порог и не предсказывает воздействие на доходность. Стратегии управления рисками, применяемые китайскими энергетическими компаниями в проектах на территории России, исследовались отдельно, и зафиксированный там набор приемов – ограничение доли участия, распределение обязательств между несколькими участниками, увязка вложения с долгосрочными контрактами на отбор продукции – соответствует описанной логике сохранения опциона. [22]

Второй кейс – проект в защищенном от прямых ограничений секторе - Амурский газохимический комплекс, где корпорация «Синопек» владеет 40%, приобретенными в 2020 г. за 18,274 млрд. руб. [35] Проект не только не был свернут, но доведен до пусковой стадии: готовность объекта достигла 100% к середине 2026 г., выход на полную мощность запланирован на 2027 г. [2] Этот кейс проверяет предсказание об отраслевой дифференциации порога: при сопоставимой капиталоемкости и большей длительности свидетельства проект в секторе с умеренной экспозицией доведен до завершения, тогда как проект в секторе с максимальной экспозицией остановлен. Различие не объясняется ни доходностью, ни техническими обстоятельствами.

Третий кейс – проект с локализацией в обрабатывающей промышленности: автомобильный завод в Тульской области, построенный корпорацией «Грейт Уолл Моторс» с вложениями свыше 500 млн. долл. США и запущенный в 2019 г., с последующим заключением специального инвестиционного контракта, предусматривающего повышение уровня локализации, и вводом завода двигателей в марте 2024 г. [10; 27] Этот кейс проверяет предсказание об условиях, при которых китайский инвестор принимает необратимые обязательства: сочетание низкой санкционной экспозиции сектора, емкого внутреннего рынка и режимного преференциального механизма, связывающего налоговые и иные льготы с локализацией. Существенно, что решение о вложении принято до 2022 г., и после этой даты аналогичных решений не последовало ни у одного другого китайского автопроизводителя, несмотря на кратный рост их рыночной доли в России, что подтверждает, что определяющим стал не рынок, а порог принятия решения об осуществлении ПИИ.

Четвертый кейс – это группа проектов, остановленных на стадии переговоров и подписанных намерений. Наиболее показательны переговоры о вхождении китайской химической корпорации в проект Восточной нефтехимической компании, обсуждавшиеся с параметрами вплоть до контрольной доли в обмен на строительство, и переговоры о приобретении китайским фондом доли в проекте освоения крупного медного месторождения, приостановленные в середине 2010-х гг. [11; 23] Ни один из этих проектов не завершился сделкой. Эти примеры проверяют предсказание о локализации эффекта в зоне между намерением и сделкой: именно здесь, а не в зоне отмены действующих проектов, сосредоточена основная часть несостоявшихся инвестиций. Еще один важный пример - заморозка переговоров корпорации «Синопек» по участию в российских нефтехимических и газовых проектах вследствие опасения санкций стран коллективного Запада. [30].

Совокупность четырех кейсов дает согласованную картину. Инвестиционное решение китайской компании в отношении российского проекта определяется не только ожидаемой доходностью, поскольку во всех четырех случаях экономические параметры проектов не менялись существенно, а во многом положением проекта относительно порога, задаваемого санкционной экспозиций, состоянием расчетного контура и наличием институционального сопровождения. Изменение любого из этих обстоятельств меняет исход при неизменной доходности, что и составляет содержание проверяемого механизма.

Важная часть пороговой логики принятия решения об осуществлении китайских ПИИ в России – развитие в последние годы института платежного посредничества, возникшего как временное приспособление, однако приобретшего определенную устойчивость и собственное ценообразование – понятно, что большинство проектов с участием китайских инвесторов нуждаются в наличии возможности осуществлять двусторонние денежные переводы между Россией и Китаем. Существенно и указание на то, что около 40% расчетных проблем к 2026 г. порождаются не санкционными, а техническими причинами – несоответствием документации о сделках требованиям банков отдельных провинций КНР. [36] Это признак того, что барьер системы соблюдения и проверки нормативной базы (комплаенс – барьер) в российско-китайском сотрудничестве институционализировался, превратившись из внешнего шока в постоянную характеристику институциональной среды в условиях геоэкономической неопределенности последних лет, к которой участники приспосабливаются доступными для них средствами. Для инвестиционной сферы это наблюдение имеет прямое следствие. Торговая операция завершается в течение недель или месяцев, участник, столкнувшийся с ухудшением расчетного контура, откладывает или перенаправляет ее; инвестиционное решение имеет горизонт в годах, и его порог зависит не от текущего состояния канала, а от оценки его устойчивости на всем горизонте проекта. Восстановление торговых потоков в 2026 г. свидетельствует о том, что канал работает сегодня, но не о том, что риск его повторного разрушения устранен. Поскольку именно этот риск входит в порог принятия инвестиционного решения, восстановление торговли не влечет автоматического восстановления инвестиций. Поясним также, что механизм указанного комплаенс-порога действует неравномерно по отраслям, и характер этой неравномерности отличается от того, который предсказывался бы моделью воздействия черед доходность. Определяющим здесь является не рентабельность отрасли и не ее конъюнктура, а совокупность трех признаков: санкционная экспозиция контрагентов и объектов, интенсивность трансграничных расчетов в производственном цикле и наличие в цепочке поставок компонентов, подпадающих под экспортный контроль.

Заключение.

Проведенный анализ позволяет сформулировать следующее:

- восстановленная по триангулированным данным картина китайского присутствия в российской экономике расходится с картиной, даваемой официальной статистикой принимающей стороны (примерно в три раза и более), причем, расхождение носит систематический характер и порождается используемой методологией, а не погрешностью измерения; структура присутствия характеризуется обратной связью между величиной принимаемой инвестором доли и санкционной экспозицией сектора, вытеснением акционерных форм участия неакционерными при сохранении и росте рыночного присутствия, а также концентрацией вложений вне преференциальных территорий;

- динамика присутствия китайских инвесторов в экономике России обнаруживает гистерезис – восстановление внешнеторговых потоков в последние годы не обязательно сопровождается восстановлением потоков инвестиционных, а объем накопленных китайских ПИИ в России за шесть лет вырос на 10,8% против 54,8% прироста совокупного объема накопленных китайских исходящих ПИИ, вследствие чего доля России в нем снизилась с 0,72% до 0,50%;

- в целом структура присутствия китайских инвесторов в экономике России – миноритарное участие в экспонированных секторах, полный контроль в защищенных, вытеснение акционерных форм неакционерными – воспроизводит логику порогового решения, а не логику максимизации отдачи инвестиций;

- как уже упоминалось выше, восстановление торговых потоков не влечет автоматического восстановления потоков инвестиционных - горизонт инвестиционного решения делает его зависимым не от текущего состояния каналов расчетов, а от оценки их устойчивости, и поэтому институциональная политика, направленная на снижение порога, должна обеспечивать не работоспособность расчетного канала в моменте, а предсказуемость его сохранения, из чего следует, что если порог принятия решения определяется оценкой устойчивости институциональных условий на горизонте проекта, то воздействие на него требует не разовых мер, а конструкции, обеспечивающей сопряжение двух институциональных систем на длительный срок (в том числе и институциональной трансформации посредством внедрения использования своеобразного «интерфейса сопровождения инвестпроектов»), и оценки того, при каких основных сценариях развития событий такая конструкция сохраняет действенность.

- важно отметить, что в случае с инвестированием в Россию механизм воздействия внешних ограничений на инвестиционные решения китайских компаний реализуется через комплаенс-порог, а не через ожидаемую доходность, вследствие чего эффект локализован между намерением и сделкой, дифференцирован по санкционной экспозиции и расчетной нагрузке отрасли, асимметричен по международной экспозиции участника и проявляется в форме тихого неучастия.