Системное неравенство в структуре питания населения регионов России как вызов продовольственной безопасности и устойчивому развитию пищевой промышленности
Усманов Д.И.1 ![]()
1 Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации, Москва, Россия
Скачать PDF | Загрузок: 3
Статья в журнале
Продовольственная политика и безопасность (РИНЦ, ВАК)
опубликовать статью | оформить подписку
Том 13, Номер 4 (Октябрь-декабрь 2026)
Аннотация:
Предметом исследования выступает неравенство в питании населения российских регионов, интерпретируемое с позиций концепции системного неравенства – одновременно как форма его проявления и как канал его воспроизводства, порождающий риски для продовольственной безопасности и ограничения для устойчивого развития пищевой промышленности. Информационную основу составили региональные ряды Росстата за 1995-2024 гг. (82 субъекта, для которых разрабатываются балансы продовольственных ресурсов) и предварительные оценки дифференциации доходов за 2025 г.; по ним фактическое потребление молока, мяса и овощей сопоставлено с рациональными нормами, измерены межрегиональная вариация потребления, экономическая доступность продовольствия и территориальная концентрация пищевых производств. Показано, что увеличение доходов населения в 2023-2025 гг. шло параллельно с ростом их концентрации: коэффициент фондов поднялся с 13,8 до 15,8 раза.
Показано, что в 2024 г. потребление молока и молочных продуктов составило 78,6%, овощей – 75,7% рациональной нормы при превышении нормы по мясу на 10,8%; покупательная способность доходов различается между регионами в 4,2 раза, а доля расходов на питание в Республике Ингушетия и Республике Дагестан в 2023 г. достигала 56-60%. Установлено, что неравенство в структуре питания сопряжено с пространственно-отраслевой асимметрией пищевой промышленности: на 21 регион с наименьшей отгрузкой пищевой продукции на душу населения приходится 16,1% населения страны и лишь 3,4% отгрузки, причем в этих регионах ниже покупательная способность доходов и потребление молочной продукции и выше доля расходов на питание. Обоснован вывод о взаимном воспроизводстве ограничений платежеспособного спроса и слабости перерабатывающей базы, преодоление которого требует сочетания поддержки спроса малообеспеченных домохозяйств с развитием переработки молока и овощей в регионах устойчивого недопотребления и обеспечения достойной жизни человека.
Ключевые слова: Системное неравенство, структура питания, продовольственная безопасность, устойчивое развитие, пищевая промышленность
JEL-классификация: O13, O47, Q18, L66, I38
Введение
Рациональные нормы потребления пищевых продуктов служат в российской системе обеспечения продовольственной безопасности одним из ключевых целевых ориентиров. Фактический рацион населения многих регионов, однако, заметно от них отклоняется: он остается несбалансированным, а по отдельным группам продовольствия его качество снижается.
Изменение структуры питания влияет на продовольственную безопасность двояко. Риски связаны с ростом импортной зависимости, уязвимостью внутреннего рынка к внешним шокам и ценовым колебаниям, а также с узостью продуктовой базы рациона, при которой неурожай или эпизоотия в одной отрасли сказываются на питании миллионов людей. Возможности, напротив, открываются при сдвиге к более здоровому и ресурсосберегающему рациону: он поддерживает человеческий капитал и трудовой потенциал страны, снижает нагрузку на водные и земельные ресурсы и создает предпосылки для экспорта качественной отечественной продовольственной продукции.
Дисбаланс рациона является и медико-социальной проблемой: он относится к числу ведущих факторов распространения ожирения, анемии, йододефицита, диабета и болезней системы кровообращения [17], а после пандемии COVID-19 значение полноценного питания для здоровья населения заметно возросло.
Актуальность темы обусловлена тем, что качество и безопасность пищевой продукции регулируются федеральным законодательством [1] и закреплены в числе приоритетов документов стратегического планирования [4; 5]. В Доктрине продовольственной безопасности Российской Федерации экономическая доступность продовольствия выделена как отдельный индикатор: она оценивается соотношением среднедушевого потребления основных пищевых продуктов и рациональных норм при пороговом значении 100% [2]. Указом Президента Российской Федерации от 7 мая 2024 г. № 309 ориентир по коэффициенту Джини определен на уровне 0,37 к 2030 г. и 0,33 к 2036 г. [3]. Благодаря этому неравенство доходов и сбалансированность питания оказались связаны единой системой нормативных ориентиров. Вместе с тем структура питания населения – это не только индикатор уровня жизни, но и параметр внутреннего платежеспособного спроса, определяющего масштабы, отраслевую структуру и пространственное размещение пищевой промышленности. Поэтому неравенство в питании одновременно выступает вызовом продовольственной безопасности и фактором, ограничивающим устойчивое развитие отрасли, прежде всего производств скоропортящейся продукции с низкой транспортабельностью – молочной и плодоовощной.
В отечественной литературе данная проблематика исследуется в нескольких направлениях. Первое из них связано с оценкой продовольственной безопасности и ее индикаторов на национальном и региональном уровнях: Н.И. Шагайдой и В.Я. Узуном обоснована необходимость учета экономической доступности продовольствия для различных доходных групп и регионов [36], в работах А.Н. Анищенко, Н.В. Лясникова и соавторов раскрыты угрозы продовольственной безопасности в условиях санкционного давления [9; 10; 19], Т.В. Усковой и соавторов – ее региональный аспект [26], О.И. Боткина и соавторов – социально-экономические факторы [12], Н.В. Котлячковой и соавторов – рейтинговая оценка субъектов Российской Федерации [16], В.М. Кузьминой и М.А. Пархомчук – роль импортозамещения [18]. Второе направление посвящено динамике и структуре фактического потребления: в исследованиях Т.Е. Благовестовой [11], Т.Г. Храмцовой и О.О. Храмцовой [33], Р.А. Мигунова и соавторов [25], Б.А. Мельникова [21], С.В. Кузьмина и соавторов [17], А.П. Соколова и А.И. Садыковой [32] показаны устойчивое недопотребление молочной продукции, овощей и фруктов при избыточном потреблении сахара и мяса, а также дифференциация рациона по доходным группам населения. Ранее нами на данных 2018-2022 гг. была выявлена глубокая межрегиональная дифференциация потребления молочной продукции, мяса и овощей относительно рациональных норм и показана ее связь с неравенством денежных доходов населения [8]. Третье направление охватывает измерение неравенства доходов и потребления [14; 24; 37; 41], в том числе с опорой на закон Э. Энгеля и концепцию «прав доступа» А. Сена [39; 44]. Четвертое направление связано с пространственной организацией пищевой и перерабатывающей промышленности: показаны неравномерность ее развития по регионам [28], сходство региональных стратегий развития отрасли и риски межрегиональной конкуренции [22], тенденции территориальной концентрации молочной промышленности [35]. Зарубежные авторы трактуют продовольственную безопасность многомерно – через наличие продовольствия, его физическую и экономическую доступность и качество рациона [38; 42; 45]; сдвиги в рационе описываются концепцией «пищевого перехода» [43], а российский опыт анализируется с точки зрения того, в какой мере достигнутая самообеспеченность продовольствием гарантирует его доступность для населения [46].
Общим ограничением перечисленных исследований является то, что дифференциация доходов, различия в потреблении продовольствия и неравномерность размещения пищевой промышленности изучаются порознь, фрагментарно и на коротких временных отрезках, а их взаимная обусловленность остается вне поля анализа. Поэтому не удается выявить механизм воспроизводства неравенства: через какие каналы – физические объемы потребления, структуру потребительских расходов или пространственно-отраслевую структуру производства – оно проявляется в сфере питания и каким образом ограничивает развитие отрасли. Преодоление этого ограничения требует рассмотрения неравенства как системного явления.
Исходя из этого, цель статьи состоит в том, чтобы оценить системное неравенство [1] в питании населения российских регионов за 1995-2025 гг., раскрыв взаимосвязь между дифференциацией денежных доходов, структурой потребительских расходов, уровнем потребления основных продуктов относительно рекомендуемых рациональных норм и пространственно-отраслевым размещением пищевой промышленности, и определить, какие вызовы оно создает для продовольственной безопасности и устойчивого развития отрасли (по 82 субъектам Российской Федерации, для которых Росстат разрабатывает балансы продовольственных ресурсов).
Научная новизна исследования состоит в том, что неравенство в сфере питания рассмотрено как системное явление: на основе длинных (1995-2024 гг.) региональных рядов потребления, сопоставленных с рациональными нормами, показана разнонаправленность изменения межрегиональной дифференциации по отдельным группам продуктов; установлено, что неравенство проявляется прежде всего через долю расходов на питание и качество рациона, а не через физические объемы потребления; выявлена сопряженность неравенства в структуре питания с пространственно-отраслевой асимметрией пищевой промышленности, свидетельствующая о взаимном воспроизводстве ограничений платежеспособного спроса и слабости перерабатывающей базы в регионах-аутсайдерах.
Методологической основой исследования послужили труды отечественных и зарубежных экономистов по проблемам продовольственной безопасности, социально-экономического неравенства и развития пищевой промышленности, а также системный подход, предполагающий изучение объекта и предмета исследования в единстве их элементов и связей. Применялись сравнительный и динамический анализ, метод группировок, коэффициент вариации, отношение крайних значений и ранговая корреляция Спирмена. Покупательная способность доходов измерялась числом условных (минимальных) наборов продуктов питания, которое можно приобрести на среднедушевой денежный доход, а уровень развития пищевой промышленности региона – объемом отгрузки по видам деятельности «Производство пищевых продуктов», «Производство напитков» и «Производство табачных изделий» (классы 10-12 ОКВЭД2) в расчете на одного жителя; по этому показателю субъекты разбиты на четыре квартильные группы. Эмпирическую базу составили статистические сборники Росстата «Регионы России. Социально-экономические показатели» [29; 30], данные Единой межведомственной информационно-статистической системы [13] и Службы экономических исследований Министерства сельского хозяйства США [40], а также результаты исследований других авторов. Региональные показатели потребления рассчитываются Росстатом на основе балансов продовольственных ресурсов и доступны по 2024 г. включительно, результаты выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств – по 2023 г.; по 2025 г. привлечены предварительные оценки распределения доходов [15; 20].
Результаты исследования.
После спада 2020 г. (98,6% к предыдущему году) реальные денежные доходы населения росли три года подряд: на 4,0% в 2022 г., на 6,5% в 2023 г. и на 9,9% в 2024 г. [30]. Выгоды от этого роста, однако, распределились неравномерно и пришлись главным образом на наиболее обеспеченные слои (табл. 1), что указывает на ограниченную эффективность действующих механизмов перераспределения доходов [14; 23].
Таблица 1 – Дифференциация денежных доходов населения России по квинтильным группам (KF5 / KF1) и коэффициент фондов, 1990-2025 гг.
|
Год
|
20% населения
с самыми низкими доходами, % |
20% населения
с самыми высокими доходами, % |
Соотношение
KF5 / KF1, в разах |
Коэффициент
фондов
KF10 / KF1, в разах |
|
1990
|
7,8
|
36,8
|
4,72
|
8
|
|
1995
|
6,1
|
46,3
|
7,59
|
13,5
|
|
2000
|
5,9
|
46,7
|
7,92
|
13,9
|
|
2005
|
5,4
|
46,7
|
8,65
|
15,2
|
|
2010
|
5,2
|
47,7
|
9,17
|
16,6
|
|
2015
|
5,3
|
47
|
8,87
|
15,5
|
|
2020
|
5,4
|
46,5
|
8,61
|
14,9
|
|
2022
|
5,7
|
45,6
|
8
|
13,8
|
|
2024
|
5,3
|
46,9
|
8,85
|
15,5
|
|
2025
|
5,2*
|
47,6
|
9,15
|
15,8
|
Примечание: KF5 / KF1 – во сколько раз доля доходов пятой (наиболее обеспеченной) квинтильной группы превышает долю первой; KF10 / KF1 – отношение среднего дохода десятой децильной группы к среднему доходу первой. * Предварительное значение.
Максимальная дифференциация доходов приходилась на 2005-2015 гг.: доля верхней квинтильной группы превышала долю нижней в 8,7-9,2 раза, а коэффициент фондов достигал 15,2-16,6 раза. В 2020-2022 гг. разрыв сократился – коэффициент фондов опустился до 13,8 раза, – но затем тенденция сменилась на противоположную. В 2024 г. на пятую квинтильную группу приходилось 46,9%, а в 2025 г. – 47,6% всех денежных доходов; коэффициент фондов вырос соответственно до 15,5 и 15,8 раза, т.е. до уровня 2018 г. [15]. Согласно предварительным оценкам, в 2025 г. наиболее обеспеченные 10% населения получили 30,8% совокупных денежных доходов против 30,3% годом ранее, наименее обеспеченные 10% – 2,0% [20]. При сохранении этой динамики выход на национальный ориентир по коэффициенту Джини (0,37 к 2030 г.) [3] потребует заметного усиления перераспределительной политики, прежде всего более адресного предоставления социальных трансфертов [14].
Межрегиональные различия в уровне доходов остаются значительными. При среднероссийском значении среднедушевых денежных доходов 63 959 руб. в месяц (2024 г.) в Чукотском автономном округе они составили 187 687 руб., в г. Москве – 143 171 руб., тогда как в Республике Ингушетия – лишь 27 311 руб., т.е. в 6,9 раза меньше, чем у лидера. Сильно варьирует и внутрирегиональное неравенство: коэффициент фондов колеблется от 9,0 раза в Республике Ингушетия и Республике Крым до 19,2 раза в г. Москве и 23,5 раза в Ямало-Ненецком автономном округе. Уровень бедности изменяется от 3,4% в г. Санкт-Петербурге до 20,0% в Республике Тыва и 25,3% в Республике Ингушетия при 7,1% по стране в целом [30].
В структуре потребительских расходов домохозяйств доля продуктов питания в 2000-е гг. быстро сокращалась – с 49,4% в 2000 г. до 31,2% в 2007 г., однако затем она дважды заметно повышалась: в кризисном 2015 г. (35,4%) и в пандемийном 2020 г. (35,3%), а в 2022-2023 гг. удерживалась в интервале 34-36% (рис. 1). Таким образом, на протяжении последнего десятилетия доля расходов на питание не уменьшалась, хотя номинальные доходы росли; это свидетельствует о значительном давлении продовольственных цен на семейные бюджеты и расходится с долгосрочной тенденцией, описываемой законом Энгеля [25; 27; 39]. В сельских поселениях эта доля, как правило, выше, чем в крупных городах, поскольку там ниже доходы, иной уклад жизни и меньше выбор каналов приобретения продовольствия [9; 19].
Рисунок 1 – Распределение потребительских расходов домохозяйств России по основным направлениям, 2000-2023 гг.
(данные выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств), %
Источник: построено по [30] (приложение, табл. 3.16). Примечание: расходы на продукты питания включают питание вне дома; данные обследования приведены по 2023 г. – последнему году, представленному в сборнике.
Наибольшую часть потребительского бюджета на питание (с учетом питания вне дома) в 2023 г. тратили жители Республики Ингушетия (60,0%) и Республики Дагестан (56,4%); высокие значения отмечены также в г. Севастополе (48,8%), Чеченской Республике (48,4%) и Смоленской области (46,6%). Минимальна эта доля в Магаданской области (24,7%) и г. Москве (27,9%), а в среднем по России она составила 34,3% [30]. Расчеты показывают, что различия между регионами по доле расходов на питание статистически значимо связаны с покупательной способностью доходов (ранговый коэффициент Спирмена -0,34): чем меньше условных наборов продуктов позволяет купить среднедушевой доход, тем большую долю бюджета поглощает питание. В 2024 г. в среднем по стране среднедушевой доход был эквивалентен 9,0 условного набора продуктов питания, в г. Москве – 16,7, в Чукотском автономном округе – 11,4, а в Республике Ингушетия – только 4,0, в Карачаево-Черкесской Республике и Республике Тыва – 4,4 (рассчитано по [30]).
Международные сопоставления показывают, что повышенная доля продовольственных расходов характерна для стран Восточной Европы и постсоветского пространства (табл. 2). Согласно оценкам Службы экономических исследований Министерства сельского хозяйства США (ERS USDA), в 2025 г. в Казахстане и на Украине на продукты питания и безалкогольные напитки для домашнего потребления приходилось свыше 40% потребительских расходов, в Белоруссии, Северной Македонии и Боснии и Герцеговине – порядка 30%, тогда как в Великобритании и Ирландии – 8,3%, в Швейцарии – 8,5% [40]. Значение показателя для России (25,7%) соответствует 30-му месту среди 35 стран выборки; по данным РИА Новости, в 2022 г. Россия занимала 31-е место из 39 [31]. То, что оценка ERS ниже данных Росстата, объясняется методикой: она строится на макроэкономических данных о расходах и не учитывает питание вне дома и алкоголь. Уменьшение значения для России по сравнению с 2021 г. (29,0%) частично вызвано переходом ERS на другую информационную базу, поэтому сравнение во времени носит приблизительный характер.
Таблица 2 – Удельный вес продуктов питания и безалкогольных напитков для домашнего потребления в потребительских расходах населения европейских стран,
2021 и 2025 гг., %
|
Место
|
Страна
|
2021
|
2025
|
|
1
|
Великобритания
|
8,7
|
8,3
|
|
2
|
Ирландия
|
9,2
|
8,3
|
|
3
|
Швейцария
|
9,9
|
8,5
|
|
4
|
Австрия
|
11,3
|
9,9
|
|
5
|
Германия
|
12,0
|
11,5
|
|
6
|
Нидерланды
|
12,1
|
11,6
|
|
7
|
Дания
|
12,3
|
11,7
|
|
8
|
Норвегия
|
12,5
|
11,9
|
|
9
|
Бельгия
|
13,5
|
12,5
|
|
10
|
Испания
|
13,1
|
12,8
|
|
11
|
Финляндия
|
12,0
|
12,9
|
|
12
|
Франция
|
14,1
|
13,3
|
|
13
|
Швеция
|
12,7
|
13,7
|
|
14
|
Словения
|
14,9
|
14,2
|
|
15
|
Чехия
|
16,1
|
14,8
|
|
16
|
Италия
|
15,5
|
14,9
|
|
17
|
Греция
|
17,6
|
14,9
|
|
18
|
Венгрия
|
18,0
|
17,1
|
|
19
|
Польша
|
17,2
|
17,8
|
|
20
|
Португалия
|
17,5
|
18,0
|
|
21
|
Литва
|
21,0
|
18,8
|
|
22
|
Словакия
|
19,6
|
19,1
|
|
23
|
Латвия
|
19,3
|
19,3
|
|
24
|
Эстония
|
20,2
|
20,4
|
|
25
|
Турция
|
27,3
|
21,6
|
|
26
|
Болгария
|
19,3
|
22,3
|
|
27
|
Хорватия
|
19,6
|
22,9
|
|
28
|
Сербия
|
24,1
|
23,3
|
|
29
|
Румыния
|
25,2
|
23,9
|
|
30
|
Россия
|
29,0
|
25,7
|
|
31
|
Северная Македония
|
33,3
|
29,8
|
|
32
|
Белоруссия
|
32,1
|
30,6
|
|
33
|
Босния и Герцеговина
|
30,0
|
31,9
|
|
34
|
Украина
|
41,6
|
41,6
|
|
35
|
Казахстан
|
49,4
|
41,7
|
Рацион россиян по-прежнему строится вокруг хлеба и крупяных изделий, молочной продукции, мяса и овощей, однако в крупных городах растет потребление полуфабрикатов и готовой еды, а также услуг общественного питания, особенно среди молодежи. После 2022 г. часть импортных товаров и брендов стала физически недоступна в связи с уходом их производителей с российского рынка, что ускорило замещение импортной продукции отечественной [18; 19]. В 2023 г. на фоне удешевления ряда продуктов [34] продажи товаров для здорового питания увеличились на 15-20%.
При всей региональной специфике модели питания имеют общие черты: опору на зерновые продукты и картофель, значимую роль молочной продукции и мяса, повышенную долю рыбы в рационе жителей прибрежных территорий, распространенность домашних заготовок, а в северных и восточных регионах – ориентацию на продукты длительного хранения при недопотреблении овощей и фруктов. Различия между регионами определяются прежде всего физической и экономической доступностью продовольствия, культурными традициями и демографическим составом населения.
Эталоном для оценки сбалансированности рациона служат рекомендации Минздрава России по рациональным нормам потребления пищевых продуктов, утвержденные приказом от 19 августа 2016 г. № 614 (в ред. приказа от 30.12.2022 № 821) [6] и согласованные с нормами физиологических потребностей в энергии и пищевых веществах [7] (табл. 3). Отношение фактического потребления к этим нормам Доктрина продовольственной безопасности использует как индикатор экономической доступности продовольствия [2].
Таблица 3 – Рациональные нормы потребления основных пищевых продуктов,
рекомендуемые Минздравом России, кг в год на человека
|
Наименование продуктов питания
|
Норма
|
|
Хлебные
продукты
|
97
|
|
Картофель
|
90
|
|
Овощи
и бахчевые
|
140
|
|
Фрукты
свежие
|
100
|
|
Сахар
|
8
|
|
Мясопродукты
|
74
|
|
Рыба
и рыбопродукты
|
28
|
|
Молоко
и молокопродукты всего в пересчете на молоко
|
322
|
|
Яйца
(штук)
|
260
|
|
Масло
растительное
|
12
|
|
Соль
поваренная
|
1,8
|
Перейдем к сопоставлению фактического потребления отдельных групп продовольствия с рекомендуемыми нормами [6]. Росстат разрабатывает региональные балансы продовольственных ресурсов по 82 субъектам Российской Федерации (для автономных округов, входящих в состав областей, они не составляются); наиболее поздние опубликованные данные относятся к 2024 г. [30].
Потребление молока и молочных продуктов, ключевой группы российского рациона, прошло несколько фаз. В 1995-2000 гг. оно сократилось с 254 до 215 кг на душу населения, в 2014-2018 гг. снижалось повторно, а начиная с 2019 г. увеличивается ежегодно. Достигнутый в 2024 г. уровень – 253 кг – тем не менее соответствует лишь 78,6% рациональной нормы, составляющей 322 кг.
Норму в 2024 г. выполнили только два региона из 82: Республика Татарстан, где потребление составило 375 кг и превысило норму на 53 кг, и Псковская область (325 кг) (табл. 4). Для сравнения: в среднем за 2018-2022 гг. норму выполнял лишь один регион – Республика Татарстан [8]. Во всех остальных субъектах молочной продукции потребляется меньше рекомендуемого, а самый большой дефицит – 205 кг – зафиксирован в Чукотском автономном округе; далее следуют Тульская область (172 кг), г. Севастополь (171 кг) и Республика Крым (167 кг). Разброс региональных значений постепенно уменьшается – коэффициент вариации снизился с 23,1% в 2000 г. до 18,9% в 2024 г. (табл. 7), – однако регионы сближаются при уровне потребления, который заметно ниже нормы.
Помимо доходов, на потребление молочной продукции влияют этнокультурные традиции, развитость местного молочного скотоводства и сроки хранения продукции, что объясняет ее низкое потребление в ряде восточных регионов; в городах при этом преобладает продукция промышленной переработки, в сельской местности – молоко из личных подсобных хозяйств.
Таблица 4 – Среднедушевое потребление молока и молочных продуктов по субъектам Российской Федерации, кг в год
|
Место
2024 г. |
Субъект
Российской Федерации
|
1995
|
2000
|
2010
|
2015
|
2020
|
2022
|
2023
|
2024
|
Откло-
нение от нормы, 2024 г. |
|
|
Российская
Федерация
|
254
|
215
|
245
|
232
|
238
|
241
|
247
|
253
|
–69
|
|
1
|
Республика
Татарстан
|
334
|
297
|
368
|
357
|
350
|
362
|
370
|
375
|
+53
|
|
2
|
Псковская
область
|
343
|
273
|
266
|
279
|
295
|
292
|
313
|
325
|
+3
|
|
3
|
г.
Санкт-Петербург
|
227
|
214
|
316
|
306
|
300
|
309
|
314
|
319
|
–3
|
|
4
|
Удмуртская
Республика
|
287
|
257
|
265
|
269
|
281
|
286
|
304
|
310
|
–12
|
|
5
|
Оренбургская
область
|
326
|
272
|
309
|
309
|
311
|
300
|
304
|
310
|
–12
|
|
6
|
Кабардино-Балкарская
Республика
|
274
|
250
|
275
|
280
|
283
|
298
|
301
|
307
|
–15
|
|
7
|
Воронежская
область
|
256
|
238
|
254
|
268
|
284
|
293
|
299
|
307
|
–15
|
|
8
|
Республика
Башкортостан
|
309
|
277
|
324
|
294
|
297
|
299
|
303
|
306
|
–16
|
|
9
|
Чувашская
Республика
|
334
|
278
|
250
|
247
|
267
|
280
|
295
|
305
|
–17
|
|
10
|
Кировская
область
|
313
|
287
|
280
|
283
|
292
|
283
|
285
|
295
|
–27
|
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
|
51
|
г.
Москва
|
243
|
211
|
223
|
218
|
233
|
233
|
233
|
235
|
–87
|
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
|
76
|
Тамбовская
область
|
278
|
192
|
193
|
176
|
162
|
159
|
162
|
169
|
–153
|
|
77
|
Сахалинская
область
|
188
|
163
|
198
|
146
|
152
|
154
|
166
|
168
|
–154
|
|
78
|
Камчатский
край
|
200
|
122
|
163
|
166
|
154
|
155
|
155
|
159
|
–163
|
|
79
|
Республика
Крым
|
…
|
…
|
…
|
150
|
154
|
152
|
149
|
155
|
–167
|
|
80
|
г.
Севастополь
|
…
|
…
|
…
|
133
|
131
|
140
|
146
|
151
|
–171
|
|
81
|
Тульская
область
|
232
|
169
|
147
|
107
|
129
|
137
|
141
|
150
|
–172
|
|
82
|
Чукотский
автономный округ
|
…
|
…
|
73
|
107
|
110
|
106
|
109
|
117
|
–205
|
Динамика потребления мяса определяется сочетанием экономических и социокультурных факторов. Оно сокращается в кризисные периоды, когда продукция дорожает, и восстанавливается с ростом доходов; региональные предпочтения в отношении говядины и баранины сохраняются, однако массовым видом мясной продукции благодаря доступной цене стало мясо птицы. В крупных городах и среди молодежи заметна и противоположная тенденция – сознательное ограничение мяса в рационе из соображений здоровья.
За 1995-2024 гг. среднедушевое потребление мяса и мясопродуктов в России увеличилось с 55 до 82 кг, и с 2018 г. оно стабильно выше рациональной нормы (74 кг). Число регионов, достигших нормы, выросло с 19 в 2010 г. до 55 в 2024 г. Сильнее всего норма превышена в Московской области (на 44 кг), Республике Калмыкия (на 42 кг) и Псковской области (на 38 кг) (табл. 5). В 27 субъектах мяса потребляется меньше нормы; наибольшее отставание – в Чукотском автономном округе (28 кг), Республике Дагестан (23 кг), Карачаево-Черкесской Республике и Республике Крым (по 18 кг). Из трех рассматриваемых групп продуктов межрегиональные различия по мясу наименьшие (коэффициент вариации – 17,2%), зато его потребление теснее других связано с покупательной способностью доходов.
Таблица 5 – Среднедушевое потребление мяса и мясопродуктов (с учетом субпродуктов II категории и жира-сырца) по субъектам Российской Федерации, кг в год
|
Место
2024 г. |
Субъект
Российской Федерации
|
1995
|
2000
|
2010
|
2015
|
2020
|
2022
|
2023
|
2024
|
Откло-
нение от нормы, 2024 г. |
|
|
Российская
Федерация
|
55
|
45
|
69
|
73
|
76
|
78
|
80
|
82
|
+8
|
|
1
|
Московская
область
|
59
|
56
|
97
|
99
|
97
|
109
|
116
|
118
|
+44
|
|
2
|
Республика
Калмыкия
|
99
|
56
|
115
|
119
|
116
|
115
|
116
|
116
|
+42
|
|
3
|
Псковская
область
|
60
|
48
|
77
|
87
|
110
|
106
|
108
|
112
|
+38
|
|
4
|
Воронежская
область
|
54
|
43
|
72
|
89
|
95
|
99
|
101
|
103
|
+29
|
|
5
|
Республика
Марий Эл
|
71
|
42
|
67
|
94
|
95
|
99
|
100
|
103
|
+29
|
|
6
|
Республика
Алтай
|
80
|
59
|
77
|
91
|
108
|
101
|
99
|
102
|
+28
|
|
7
|
Калининградская
область
|
57
|
53
|
83
|
87
|
91
|
95
|
97
|
102
|
+28
|
|
8
|
Белгородская
область
|
65
|
57
|
92
|
94
|
97
|
98
|
99
|
100
|
+26
|
|
9
|
Сахалинская
область
|
53
|
49
|
87
|
85
|
94
|
92
|
94
|
97
|
+23
|
|
10
|
Краснодарский
край
|
50
|
40
|
73
|
80
|
85
|
91
|
93
|
96
|
+22
|
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
|
28
|
г.
Москва
|
69
|
56
|
81
|
81
|
80
|
82
|
82
|
84
|
+10
|
|
31
|
г.
Санкт-Петербург
|
57
|
41
|
69
|
68
|
71
|
78
|
81
|
83
|
+9
|
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
|
76
|
Тюменская
область
|
41
|
37
|
50
|
54
|
55
|
60
|
61
|
62
|
–12
|
|
77
|
Республика
Ингушетия
|
30
|
26
|
45
|
53
|
57
|
57
|
59
|
61
|
–13
|
|
78
|
Еврейская
автономная область
|
38
|
27
|
53
|
56
|
55
|
55
|
57
|
57
|
–17
|
|
79
|
Республика
Крым
|
…
|
…
|
…
|
51
|
55
|
56
|
55
|
56
|
–18
|
|
80
|
Карачаево-Черкесская
Республика
|
57
|
36
|
62
|
59
|
53
|
54
|
55
|
56
|
–18
|
|
81
|
Республика
Дагестан
|
32
|
23
|
35
|
44
|
50
|
49
|
50
|
51
|
–23
|
|
82
|
Чукотский
автономный округ
|
…
|
30
|
53
|
46
|
46
|
46
|
46
|
46
|
–28
|
Потребление овощей в России имеет выраженную сезонность и во многом опирается на продукцию личных подсобных хозяйств и садовых участков; после 2014 г. на него повлияли также изменения в доступности и ценах импортной продукции. Распространение принципов здорового питания постепенно расширяет ассортимент за счет зелени и овощей с высокой пищевой ценностью.
Меньше всего овощей потребляют жители северных, сибирских и дальневосточных территорий, где на спрос влияют дороговизна продукции, удаленность от районов ее производства и суровый климат (табл. 6). В целом по стране потребление овощей и бахчевых увеличилось с 76 кг в 1995 г. до 106 кг в 2024 г., но с 2020 г. практически не растет и остается на уровне около 75% нормы. Рекомендуемый уровень в 2024 г. был достигнут всего в восьми регионах, большей частью южных: в Республике Дагестан (226 кг), Волгоградской (180 кг) и Астраханской (178 кг) областях, Кабардино-Балкарской Республике (176 кг), а также в Оренбургской области, Чеченской Республике, Ростовской и Амурской областях. Минимальные значения – в Чукотском автономном округе (35 кг) и Республике Тыва (42 кг), что в 5,4-6,5 раза меньше, чем у лидера. По степени межрегиональной дифференциации овощи опережают остальные группы продуктов (коэффициент вариации около 28%), причем с 2000 г. она почти не изменилась.
Таблица 6 – Среднедушевое потребление овощей и продовольственных бахчевых культур [2] по субъектам Российской Федерации, кг в год
|
Место
2024 г. |
Субъект
Российской Федерации
|
1995
|
2000
|
2010
|
2015
|
2020
|
2022
|
2023
|
2024
|
Откло-
нение от нормы, 2024 г. |
|
|
Российская
Федерация
|
76
|
79
|
98
|
102
|
106
|
104
|
105
|
106
|
–34
|
|
1
|
Республика
Дагестан
|
63
|
132
|
212
|
236
|
240
|
224
|
226
|
226
|
+86
|
|
2
|
Волгоградская
область
|
101
|
106
|
167
|
186
|
183
|
179
|
179
|
180
|
+40
|
|
3
|
Астраханская
область
|
108
|
125
|
164
|
165
|
178
|
176
|
176
|
178
|
+38
|
|
4
|
Кабардино-Балкарская
Республика
|
74
|
126
|
173
|
174
|
171
|
177
|
179
|
176
|
+36
|
|
5
|
Оренбургская
область
|
80
|
105
|
138
|
158
|
162
|
156
|
159
|
160
|
+20
|
|
6
|
Чеченская
Республика
|
…
|
…
|
86
|
114
|
148
|
156
|
153
|
150
|
+10
|
|
7
|
Ростовская
область
|
83
|
76
|
126
|
129
|
139
|
141
|
142
|
145
|
+5
|
|
8
|
Амурская
область
|
83
|
98
|
113
|
113
|
130
|
127
|
137
|
140
|
0
|
|
9
|
Ставропольский
край
|
84
|
80
|
136
|
141
|
131
|
132
|
133
|
133
|
–7
|
|
10
|
Краснодарский
край
|
131
|
89
|
129
|
131
|
129
|
128
|
128
|
129
|
–11
|
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
|
61
|
г.
Санкт-Петербург
|
52
|
50
|
75
|
82
|
83
|
85
|
85
|
87
|
–53
|
|
64
|
г.
Москва
|
62
|
60
|
83
|
87
|
87
|
83
|
84
|
86
|
–54
|
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
…
|
|
76
|
Томская
область
|
75
|
81
|
88
|
75
|
74
|
73
|
73
|
73
|
–67
|
|
77
|
Рязанская
область
|
84
|
86
|
77
|
76
|
75
|
71
|
71
|
70
|
–70
|
|
78
|
Иркутская
область
|
58
|
58
|
72
|
71
|
70
|
67
|
69
|
69
|
–71
|
|
79
|
Республика
Саха (Якутия)
|
58
|
63
|
70
|
67
|
67
|
65
|
65
|
67
|
–73
|
|
80
|
Республика
Бурятия
|
33
|
50
|
57
|
61
|
64
|
63
|
66
|
66
|
–74
|
|
81
|
Республика
Тыва
|
15
|
21
|
37
|
38
|
41
|
42
|
41
|
42
|
–98
|
|
82
|
Чукотский
автономный округ
|
…
|
…
|
12
|
26
|
37
|
35
|
35
|
35
|
–105
|
Обобщенная характеристика потребления основных продуктов питания и его межрегиональной дифференциации за 1995-2024 гг. представлена в табл. 7.
Таблица 7 – Показатели потребления основных продуктов питания и его межрегиональной дифференциации в Российской Федерации, 1995-2024 гг.
|
Показатель
|
1995
|
2000
|
2010
|
2015
|
2020
|
2024
|
|
Молоко и молочные продукты (норма
– 322 кг)
| ||||||
|
Потребление
в среднем по России, кг на душу населения
|
254
|
215
|
245
|
232
|
238
|
253
|
|
То
же, в % к рациональной норме
|
78,9
|
66,8
|
76,1
|
72,0
|
73,9
|
78,6
|
|
Коэффициент
вариации по субъектам, %
|
22,7
|
23,1
|
21,0
|
20,3
|
19,2
|
18,9
|
|
Отношение
максимального значения к минимальному, раз
|
3,3
|
3,9
|
5,0
|
3,3
|
3,2
|
3,2
|
|
Число
субъектов, достигших рациональной нормы
|
12 из 78
|
0 из 78
|
5 из 80
|
1 из 82
|
1 из 82
|
2 из 82
|
|
Мясо и мясопродукты (норма – 74
кг)
| ||||||
|
Потребление
в среднем по России, кг на душу населения
|
55
|
45
|
69
|
73
|
76
|
82
|
|
То
же, в % к рациональной норме
|
74,3
|
60,8
|
93,2
|
98,6
|
102,7
|
110,8
|
|
Коэффициент
вариации по субъектам, %
|
19,3
|
20,2
|
18,0
|
17,6
|
17,6
|
17,2
|
|
Отношение
максимального значения к минимальному, раз
|
3,3
|
3,1
|
3,3
|
2,7
|
2,5
|
2,6
|
|
Число
субъектов, достигших рациональной нормы
|
3 из 78
|
0 из 79
|
19 из 80
|
34 из 82
|
41 из 82
|
55 из 82
|
|
Овощи и продовольственные
бахчевые культуры (норма – 140 кг)
| ||||||
|
Потребление
в среднем по России, кг на душу населения
|
76
|
79
|
98
|
102
|
106
|
106
|
|
То
же, в % к рациональной норме
|
54,3
|
56,4
|
70,0
|
72,9
|
75,7
|
75,7
|
|
Коэффициент
вариации по субъектам, %
|
33,8
|
27,5
|
28,6
|
29,3
|
27,4
|
27,9
|
|
Отношение
максимального значения к минимальному, раз
|
9,9
|
6,3
|
17,7
|
9,1
|
6,5
|
6,5
|
|
Число
субъектов, достигших рациональной нормы
|
2 из 78
|
0 из 78
|
4 из 80
|
7 из 82
|
6 из 82
|
8 из 82
|
Сопоставление региональных данных о потреблении с покупательной способностью доходов в 2024 г. выявило слабую связь: коэффициент ранговой корреляции Спирмена для мяса составил 0,29 (статистически значим на уровне 5%), для молока и молочных продуктов – 0,04, для овощей – -0,12 (статистически незначимы). Это свидетельствует о том, что физические объемы потребления, рассчитываемые по балансам продовольственных ресурсов, в большей мере определяются производственной специализацией регионов, природно-климатическими условиями и пищевыми традициями, тогда как неравенство доходов проявляется прежде всего через долю расходов на питание, ассортимент и качество рациона [32; 33; 36].
Системный характер неравенства в структуре питания проявляется в его сопряженности с пространственно-отраслевой асимметрией пищевой промышленности. В 2024 г. объем отгруженной продукции по виду деятельности «Производство пищевых продуктов; производство напитков; производство табачных изделий» составил 14,2 трлн руб., или 16,3% отгрузки обрабатывающих производств, при этом на 10 регионов-лидеров (Московскую область, г. Москву, Краснодарский край, Белгородскую область, г. Санкт-Петербург, Воронежскую и Ленинградскую области, Республику Татарстан, Ростовскую и Липецкую области) пришлось 45,2% этого объема [30]. В расчете на душу населения отгрузка различалась от 582 тыс. руб. в Камчатском крае (за счет рыбопереработки) и 429 тыс. руб. в Белгородской области до 2,5 тыс. руб. в Республике Ингушетия и 0,8 тыс. руб. в Республике Тыва, а коэффициент вариации составил около 100%, т.е. был в 3,5–6 раз выше, чем по показателям потребления (табл. 8).
Таблица 8 – Группировка субъектов Российской Федерации по уровню развития пищевой промышленности и показатели доступности продовольствия, 2024 г.
|
Показатель
|
I группа
|
II группа
|
III группа
|
IV группа
|
|
Число
субъектов Российской Федерации
|
20
|
21
|
20
|
21
|
|
Отгрузка
пищевой продукции на душу населения, тыс. руб.: интервал
|
139,6-582,1
|
68,6-135,8
|
35,6-67,3
|
0,8-35,6
|
|
в
среднем по группе
|
226,7
|
98,8
|
54,4
|
20,4
|
|
Доля
группы в отгрузке пищевой продукции, %
|
45,9
|
33,1
|
17,6
|
3,4
|
|
Доля
группы в численности населения, %
|
19,7
|
32,6
|
31,6
|
16,1
|
|
Доля
пищевых производств в отгрузке обрабатывающих производств, %
|
42,9
|
19,2
|
17,9
|
15,8
|
|
Потребление
молока и молочных продуктов, % к норме
|
74,0
|
82,7
|
75,1
|
70,7
|
|
Потребление
мяса и мясопродуктов, % к норме
|
120,2
|
107,6
|
100,2
|
100,2
|
|
Потребление
овощей и бахчевых, % к норме
|
72,6
|
75,6
|
76,5
|
72,7
|
|
Покупательная
способность доходов, условных наборов продуктов питания
|
8,0
|
7,7
|
7,3
|
7,0
|
|
Доля
расходов на питание в потребительских расходах (2023 г.), %
|
37,0
|
35,8
|
34,6
|
38,2
|
Примечание: группы сформированы по убыванию отгрузки пищевой продукции (включая напитки и табачные изделия) на душу населения; отгрузка получена умножением объема отгрузки обрабатывающих производств на долю указанных видов деятельности и отнесена к численности населения на 01.01.2024; показатели потребления, покупательной способности и доли расходов на питание (2023 г.) – невзвешенные средние по группе.
Различия между группами по объемам потребления невелики, однако их направленность согласуется с гипотезой о системном характере неравенства: в IV группе, на которую приходится 16,1% населения страны и лишь 3,4% отгрузки пищевой продукции, наиболее низки покупательная способность доходов (7,0 условного набора против 8,0 в I группе) и потребление молока и молочных продуктов (70,7% нормы), а доля расходов на питание наиболее высока (38,2%). Отгрузка пищевой продукции на душу населения статистически значимо связана с потреблением мяса (коэффициент Спирмена 0,44) и покупательной способностью доходов (0,36), тогда как для молочной продукции (0,12) и овощей (0,10) значимая связь отсутствует. Показательно, что 14 регионов, где потребление и молока, и овощей ниже 70% нормы, концентрируют 13,0% населения России, но обеспечивают лишь 8,4% отгрузки пищевой продукции. Следовательно, низкие доходы сужают платежеспособный спрос, что снижает привлекательность регионов для размещения перерабатывающих мощностей; слабость местной перерабатывающей базы, в свою очередь, повышает зависимость от ввоза продукции с дополнительными логистическими издержками и ограничивает доступность продукции с коротким сроком хранения. Такая взаимная обусловленность ограничений спроса и предложения образует механизм воспроизводства системного неравенства в сфере питания, который не может быть преодолен только рыночными средствами [22; 28; 35].
В целом структура питания в 1995-2024 гг. формировалась под действием четырех групп факторов: экономических (доходы и цены), социокультурных (национальные и религиозные традиции, социальный статус, возраст, образование, влияние рекламы и социальных сетей), природно-географических (климат, близость к морю, специализация сельского хозяйства) и институциональных (государственные и международные рекомендации по здоровому питанию). Результаты проведенного анализа свидетельствуют о том, что в современных условиях ведущую роль среди них играют экономические факторы, действующие через долю расходов на питание и покупательную способность доходов.
Следовательно, направлять изменения в структуре питания в интересах продовольственной безопасности возможно лишь при учете межрегиональной дифференциации доходов и размещения перерабатывающих производств, что требует целенаправленного анализа и планирования развития отрасли.
Заключение.
Проведенное исследование позволяет сформулировать следующие выводы.
1. Рост реальных денежных доходов в 2023–2025 гг. сопровождался повышением их концентрации: доля верхних 20% населения в совокупных доходах выросла с 45,6% в 2022 г. до 47,6% в 2025 г., коэффициент фондов – с 13,8 до 15,8 раза. Разрыв между регионами по среднедушевым доходам в 2024 г. достигал 6,9 раза, по уровню бедности превышал 7 раз; снижение неравенства, наметившееся в 2020–2022 гг., оказалось кратковременным.
2. Начиная с 2015 г. удельный вес продуктов питания в потребительских расходах домохозяйств больше не снижался и находился в пределах 33–36%, а в Республике Ингушетия и Республике Дагестан превышал 55%. По оценкам ERS USDA, Россия (25,7% в 2025 г.) входит в группу восточноевропейских стран с повышенной нагрузкой продовольственных расходов на бюджет и более чем втрое опережает по этому показателю Великобританию.
3. Рацион населения остается несбалансированным: мяса в 2024 г. потреблялось 110,8% нормы, тогда как молока и молочных продуктов – 78,6%, овощей и бахчевых – 75,7%. Пороговый уровень экономической доступности, заданный Доктриной продовольственной безопасности, по молочной продукции выдерживается лишь в двух регионах, по овощам – в восьми.
4. Межрегиональная дифференциация потребления изменяется разнонаправленно: по молоку и мясу она постепенно сокращается (коэффициент вариации снизился с 23,1 и 20,2% в 2000 г. до 18,9 и 17,2% в 2024 г.), тогда как по овощам остается высокой (около 28%). Наиболее уязвимыми с точки зрения обеспеченности основными продуктами питания являются Чукотский автономный округ, Республика Тыва и Республика Бурятия (по всем трем группам продуктов), Республика Крым и г. Севастополь (по молочной и мясной продукции), а также Тульская и Тамбовская области (по молочной продукции).
5. Связь физических объемов потребления с покупательной способностью доходов на региональном уровне слаба (за исключением мяса), тогда как с долей расходов на питание – статистически значима. Следовательно, неравенство в сфере питания проявляется прежде всего через структуру потребительских расходов, ассортимент и качество рациона, а не через средние объемы потребления, что ограничивает информативность среднедушевых балансовых показателей для оценки продовольственной безопасности и обусловливает необходимость их дополнения показателями потребления по доходным группам населения.
6. Неравенство в структуре питания сопряжено с пространственно-отраслевой асимметрией пищевой промышленности: на 20 регионов с наибольшей отгрузкой пищевой продукции на душу населения приходится 45,9% ее общего объема при 19,7% населения, на 21 регион с наименьшей – 3,4% при 16,1%. В регионах последней группы ниже покупательная способность доходов и потребление молочной продукции и выше доля расходов на питание, что свидетельствует о взаимном воспроизводстве ограничений платежеспособного спроса и слабости перерабатывающей базы. Тем самым системное неравенство в структуре питания выступает одновременно вызовом продовольственной безопасности и фактором, сдерживающим устойчивое развитие пищевой промышленности в регионах-аутсайдерах.
Полученные результаты подтверждают, что одних рыночных механизмов недостаточно, чтобы обеспечить все субъекты Российской Федерации продовольствием в необходимом объеме и надлежащего качества. Приоритетными направлениями государственной политики представляются: адресная поддержка спроса малообеспеченных домохозяйств на социально значимые продукты питания (молочную продукцию, овощи и фрукты); стимулирование размещения мощностей по переработке молока и овощей, в том числе малых и средних перерабатывающих предприятий, в регионах с устойчивым недопотреблением и слабой перерабатывающей базой; развитие логистической и торговой инфраструктуры в северных и дальневосточных регионах; включение показателей потребления по доходным группам и показателей пространственно-отраслевой структуры пищевой промышленности в систему мониторинга продовольственной безопасности. Ключевым условием решения этой задачи остается обеспечение достойного уровня жизни человека: именно оно создает предпосылки для формирования интеллектуально-аграрного комплекса, его цифровой трансформации и укрепления продовольственной безопасности страны.
[1] Под системным неравенством мы понимаем устойчивую, воспроизводящуюся во времени совокупность взаимосвязанных асимметрий в распределении доходов, ресурсов, производственного потенциала и условий жизнедеятельности населения, которые проявляются одновременно на уровнях домохозяйства, региона, отрасли и национальной экономики и взаимно усиливают друг друга. В отличие от социально-экономического неравенства регионов как следствия расхождения в условиях жизни, доходах и обеспеченности факторными ресурсами (факторы «первой» и «второй природы»), системное неравенство охватывает и механизмы его воспроизводства – в том числе через структуру потребительского спроса и размещение пищевой промышленности.
[2] Включая продукты переработки в пересчете на свежие овощи и продовольственные бахчевые культуры.
Источники:
2. [Электронный ресурс]. URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_343386/.
3. [Электронный ресурс]. URL: https://www.garant.ru/products/ipo/prime/doc/408892634/.
4. [Электронный ресурс]. URL: https://docs.cntd.ru/document/420363999.
5. [Электронный ресурс]. URL: https://docs.cntd.ru/document/351735594.
6. [Электронный ресурс]. URL: https://base.garant.ru/71485784/.
7. [Электронный ресурс]. URL: https://www.garant.ru/products/ipo/prime/doc/402716140/.
8. Анищенко А.Н., Усманов Д.И. Изменение структуры питания населения регионов России как угроза обеспечения продовольственной безопасности // Креативная экономика. – 2023. – № 11. – c. 4291-4308. – doi: 10.18334/ce.17.11.119652.
9. Анищенко А.Н. Проблемы обеспечения продовольственной безопасности России в условиях глобальных вызовов и угроз // Проблемы рыночной экономики. – 2021. – № 3. – c. 131-147. – doi: 10.33051/2500-2325-2021-3-131-147.
10. Анищенко А.Н. Российский продовольственный кризис: угроза или реальность? // Продовольственная политика и безопасность. – 2022. – № 3. – c. 221-232. – doi: 10.18334/ppib.9.3.115165.
11. Благовестова Т.Е. О различиях потребления продовольствия в регионах России // Известия Русского географического общества. – 2015. – № 5. – c. 58-73.
12. Боткин О.И., Сутыгина А.И., Сутыгин П.Ф. Социально-экономические факторы продовольственной безопасности регионов // Вестник Удмуртского университета. Серия Экономика и право. – 2017. – № 3. – c. 12-20.
13. [Электронный ресурс]. URL: https://fedstat.ru.
14. Засимова Л.С. Измерение неравенства и влияния социальных трансфертов на доходы населения в России // Вопросы статистики. – 2024. – № 6. – c. 35-48. – doi: 10.34023/2313-6383-2024-31-6-35-48.
15. [Электронный ресурс]. URL: https://www.iep.ru/ru/doc/43248/neravenstvo-dokhodov-v-rossii-zamedlenie-rosta-na-fone-okhlazhdeniya-ekonomiki-6-220-mart-2026-g.pdf.
16. Котлячкова Н.В., Мерзлякова А.Ю., Максимов Д.Г. Рейтинговая оценка продовольственной безопасности субъектов Российской Федерации // Вестник Удмуртского университета. Серия Экономика и право. – 2021. – № 4. – c. 590-596. – doi: 10.35634/2412-9593-2021-31-4-590-596.
17. Кузьмин С.В., Русаков В.Н., Сетко А.Г. Оценка состояния фактического питания населения Российской Федерации // Гигиена и санитария. – 2024. – № 1. – c. 58-66. – doi: 10.47470/0016-9900-2024-103-1-58-66.
18. Кузьмина В.М., Пархомчук М.А. К вопросу укрепления продовольственной безопасности регионов за счет стимулирования импортозамещения // Известия Юго-Западного государственного университета. Серия: Экономика. Социология. Менеджмент. – 2024. – № 5. – c. 102-122. – doi: 10.21869/2223-1552-2024-14-5-102-122.
19. Лясников Н.В., Анищенко А.Н., Романова Ю.А. Угрозы продовольственной безопасности Российской Федерации в условиях нового витка санкционной напряженности // Продовольственная политика и безопасность. – 2023. – № 3. – c. 393-408. – doi: 10.18334/ppib.10.3.118331.
20. [Электронный ресурс]. URL: https://www.kommersant.ru/doc/8481500.
21. Мельников Б.А. Потребление продовольственных товаров в регионах Российской Федерации // Продовольственная политика и безопасность. – 2024. – № 2. – c. 309-334. – doi: 10.18334/ppib.11.2.121165.
22. Мельников В.В. Направления развития подотраслей пищевой и перерабатывающей промышленности в программах и стратегиях регионов РФ // Вестник НГУЭУ. – 2017. – № 4. – c. 203-213.
23. Дудин М.Н., Шутьков А.А., Лясников Н.В., Анищенко А.Н., Усманов Д.И. Новые траектории развития экономики России в условиях глобальных вызовов. , 2023. – 252 c.
24. Пикетти Т. Капитал в XXI веке. / Монография., 2015. – 592 c.
25. Мигунов Р.А., Сюткина А.А., Хоружий Л.И., Зарук Н.Ф., Коломеева Е.С., Кагирова М.В., Арзамасцева Н.В., Сергеева Н.А. Потребление продовольствия в Российской Федерации за 1998-2022 годы: вызовы и институциональные ответы // Известия Тимирязевской сельскохозяйственной академии. – 2023. – № 4. – c. 172-188. – doi: 10.26897/0021-342X-2023-4-172-188.
26. Ускова Т.В., Селименков Р.Ю., Анищенко А.Н., Чекавинский А.Н. Продовольственная безопасность региона. / Монография., 2014. – 102 c.
27. [Электронный ресурс]. URL: https://www.finam.ru/publications/item/prodovolstvennyy-krizis-chto-proiskhodit-s-globalnoy-produktovoy-inflyatsiey-20221117-1140/.
28. Глинский В.В., Серга Л.К., Самотой Н.В., Симонова Е.Ю. Развитие пищевой и перерабатывающей промышленности как условие повышения национальной безопасности России // Вестник НГУЭУ. – 2017. – № 3. – c. 221-234.
29. [Электронный ресурс].
30. [Электронный ресурс].
31. [Электронный ресурс]. URL: https://ria.ru/20221212/eda-1837512329.html.
32. Соколов А.П., Садыкова А.И. Статистический анализ уровня сбалансированности продовольственного обеспечения населения России // Социология медицины. – 2025. – № 2. – c. 142-150. – doi: 10.17816/socm643225.
33. Храмцова Т.Г., Храмцова О.О. Анализ потребления населением продуктов питания в контексте обеспечения продовольственной безопасности // Вестник НГУЭУ. – 2017. – № 3. – c. 249-257.
34. [Электронный ресурс]. URL: https://rg.ru/2023/01/19/prikolno.html.
35. Череповская Н.А. Исследование текущих тенденций и перспектив формирования кластеров в молочной промышленности российских регионов // Молочная промышленность. – 2025. – № 2. – c. 13-21. – doi: 10.21603/1019-8946-2025-2-37.
36. Шагайда Н.И., Узун В.Я. Продовольственная безопасность: проблемы оценки // Вопросы экономики. – 2015. – № 5. – c. 63-78. – doi: 10.32609/0042-8736-2015-5-63-78.
37. Широв А.А., Потапенко В.В., Савчишина К.Е. Потребление российских домашних хозяйств на макроуровне: структура, дифференциация и влияние налоговых изменений // Вопросы экономики. – 2026. – № 5. – c. 17-33. – doi: 10.32609/0042-8736-2026-5-17-33.
38. Barrett C.B. Measuring Food Insecurity // Science. – 2010. – № 5967. – p. 825-828. – doi: 10.1126/science.1182768.
39. [Электронный ресурс].
40. [Электронный ресурс]. URL: https://ers.usda.gov/data-products/international-food-and-alcoholic-beverage-expenditure-data.
41. Piketty T. Capital in the Twenty-First Century. , 2014. – 685 p.
42. Pinstrup-Andersen P. Food security: definition and measurement // Food Security. – 2009. – № 1. – p. 5-7. – doi: 10.1007/s12571-008-0002-y.
43. Popkin B.M., Adair L.S., Ng S.W. Global nutrition transition and the pandemic of obesity in developing countries // Nutrition Reviews. – 2012. – № 1. – p. 3-21. – doi: 10.1111/j.1753-4887.2011.00456.x.
44. [Электронный ресурс].
45. Battistini N., Falagiarda M., Hackmann A., Roma M. The State of Food Security and Nutrition in the World 2025. , 2025.
46. Wegren S.K., Elvestad C. Russia's food self-sufficiency and food security: an assessment // Post-Communist Economies. – 2018. – № 5. – p. 565-587. – doi: 10.1080/14631377.2018.1470854.
Страница обновлена: 17.11.2026 в 20:02:22
Download PDF | Downloads: 3
Regional disparities in nutrition patterns across Russia: implications for food security and industry sustainability
Usmanov D.I.Journal paper
Food Policy and Security
Volume 13, Number 4 (October-December 2026)
Abstract:
The article examines inequality in the dietary structure of the population across Russian regions, interpreted through the lens of the concept of systemic inequality. This inequality is viewed simultaneously as a manifestation of the phenomenon and as a channel for its reproduction, generating risks for food security and imposing constraints on the sustainable development of the food industry.
The information base consists of Rosstat regional time series for 1995–2024 (covering 82 constituent entities for which food resource balances are compiled) and preliminary estimates of income differentiation for 2025. Based on this data, the authors compare actual consumption of milk, meat, and vegetables with rational norms, measure interregional variation in consumption, assess the economic affordability of food, and analyze the territorial concentration of food production facilities.
The study demonstrates that the growth in household incomes during 2023–2025 ran parallel to increasing income concentration: the fund coefficient rose from 13.8-fold to 15.8-fold.
The findings indicate that in 2024, consumption of milk and dairy products reached 78.6% of the rational norm, while vegetable consumption stood at 75.7%, against a 10.8% excess over the norm for meat. The purchasing power of incomes varies 4.2-fold across regions. In the Republic of Ingushetia and the Republic of Dagestan, the share of spending on food reached 56–60% in 2023.
The analysis establishes that inequality in dietary structure correlates with the spatial and sectoral asymmetry of the food industry. The 21 regions with the lowest per capita food shipment output account for 16.1% of the country's population but only 3.4% of shipments. Furthermore, these regions exhibit lower purchasing power and dairy consumption, alongside a higher share of spending on food.
The authors substantiate the conclusion regarding the mutual reproduction of constraints on effective demand and the weakness of the processing base. Overcoming this requires a combination of support for the demand of low-income households with the development of milk and vegetable processing in regions of persistent underconsumption, thereby ensuring a decent standard of living.
Keywords: systemic inequality, nutrition structure, food security, sustainable development, food industry
JEL-classification: O13, O47, Q18, L66, I38
References:
Retrieved from https://base.garant.ru/71485784/
Retrieved from https://docs.cntd.ru/document/351735594
Retrieved from https://docs.cntd.ru/document/420363999
Retrieved from https://ers.usda.gov/data-products/international-food-and-alcoholic-beverage-expenditure-data
Retrieved from https://fedstat.ru
Retrieved from https://rg.ru/2023/01/19/prikolno.html
Retrieved from https://ria.ru/20221212/eda-1837512329.html
Retrieved from https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_25584/
Retrieved from https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_343386/
Retrieved from https://www.finam.ru/publications/item/prodovolstvennyy-krizis-chto-proiskhodit-s-globalnoy-produktovoy-inflyatsiey-20221117-1140/
Retrieved from https://www.garant.ru/products/ipo/prime/doc/402716140/
Retrieved from https://www.garant.ru/products/ipo/prime/doc/408892634/
Retrieved from https://www.iep.ru/ru/doc/43248/neravenstvo-dokhodov-v-rossii-zamedlenie-rosta-na-fone-okhlazhdeniya-ekonomiki-6-220-mart-2026-g.pdf
Retrieved from https://www.kommersant.ru/doc/8481500
Anischenko A.N. (2021). Problems of ensuring Russia's food security in the context of global challenges and threats. Market economy problems. (3). 131-147. doi: 10.33051/2500-2325-2021-3-131-147.
Anischenko A.N. (2022). Russian food crisis: threat or reality?. Food Policy and Security. 9 (3). 221-232. doi: 10.18334/ppib.9.3.115165.
Anischenko A.N., Usmanov D.I. (2023). Changes in the nutritional structure of the population of the Russian regions as a threat to food security. Creative economy. 17 (11). 4291-4308. doi: 10.18334/ce.17.11.119652.
Barrett C.B. (2010). Measuring Food Insecurity Science. 327 (5967). 825-828. doi: 10.1126/science.1182768.
Battistini N., Falagiarda M., Hackmann A., Roma M. (2025). The State of Food Security and Nutrition in the World 2025 Rome: FAO; IFAD; UNICEF; WFP; WHO;.
Blagovestova T.E. (2015). On the differences in food consumption in the regions of Russia. News of the Russian Geographical Society. 147 (5). 58-73.
Botkin O.I., Sutygina A.I., Sutygin P.F. (2017). Socio-economic Factors of Food Security in Regions. Bulletin of the Udmurt University. Economics and Law Series. 27 (3). 12-20.
Cherepovskaya N.A. (2025). Dairy Clusters in Russia’s Regions: Trends and Prospects. Dairy industry. (2). 13-21. doi: 10.21603/1019-8946-2025-2-37.
Dudin M.N., Shutkov A.A., Lyasnikov N.V., Anischenko A.N., Usmanov D.I. (2023). New trajectories of development of the Russian economy in the context of global challenges Moscow: Rusains Limited Liability Company.
Glinskiy V.V., Serga L.K., Samotoy N.V., Simonova E.Yu. (2017). The Development of the Food Industry as a Condition for Improving Russia's National Security. Vestnik NSUEM. (3). 221-234.
Khramtsova T.G., Khramtsova O.O. (2017). Analysis of food consumption in the context of food security. Vestnik NSUEM. (3). 249-257.
Kotlyachkova N.V., Merzlyakova A.Yu., Maksimov D.G. (2021). Food Security Rating of the Russian Federation Subjects. Bulletin of Udmurt University. Series Economics and Law. 31 (4). 590-596. doi: 10.35634/2412-9593-2021-31-4-590-596.
Kuzmin S.V., Rusakov V.N., Setko A.G. (2024). Assessment of the state of actual nutrition in the population of the Russian Federation. Hygiene and sanitation. (1). 58-66. doi: 10.47470/0016-9900-2024-103-1-58-66.
Kuzmina V.M., Parkhomchuk M.A. (2024). On the issue of strengthening the food security of the regions by stimulating import substitution. Proceedings of the Southwest State University. Series: Economics. Sociology. Management. 14 (5). 102-122. doi: 10.21869/2223-1552-2024-14-5-102-122.
Lyasnikov N.V., Anischenko A.N., Romanova Yu.A. (2023). Threats to food security in the Russian Federation under a new wave of sanctions tensions. Food Policy and Security. 10 (3). 393-408. doi: 10.18334/ppib.10.3.118331.
Melnikov B.A. (2024). Food consumption in Russian regions. Food Policy and Security. 11 (2). 309-334. doi: 10.18334/ppib.11.2.121165.
Melnikov V.V. (2017). Segment development of the food-and-processing industry in the programmes and strategies of the regions of the Russian Federation. Vestnik NSUEM. (4). 203-213.
Migunov R.A., Syutkina A.A., Khoruzhiy L.I., Zaruk N.F., Kolomeeva E.S., Kagirova M.V., Arzamastseva N.V., Sergeeva N.A. (2023). Food consumption in the russian federation for 1998- 2022: challenges and institutional responses. Izvestiâ Timirâzevskoj selʹskohozâjstvennoj akademii. (4). 172-188. doi: 10.26897/0021-342X-2023-4-172-188.
Piketti T. (2015). Capital in the twenty-first century Moscow: Ad Marginem Press.
Piketty T. (2014). Capital in the Twenty-First Century Cambridge, MA: Harvard University Press.
Pinstrup-Andersen P. (2009). Food security: definition and measurement Food Security. 1 (1). 5-7. doi: 10.1007/s12571-008-0002-y.
Popkin B.M., Adair L.S., Ng S.W. (2012). Global nutrition transition and the pandemic of obesity in developing countries Nutrition Reviews. 70 (1). 3-21. doi: 10.1111/j.1753-4887.2011.00456.x.
Shagayda N.I., Uzun V.Ya. (2015). Food security: Problems of assessing. Voprosy Ekonomiki. (5). 63-78. doi: 10.32609/0042-8736-2015-5-63-78.
Shirov A.A., Potapenko V.V., Savchishina K.E. (2026). Russian household expenditures at the macroeconomic level: Structure, inequality, and impact of tax changes. Voprosy Ekonomiki. (5). 17-33. doi: 10.32609/0042-8736-2026-5-17-33.
Sokolov A.P., Sadykova A.I. (2025). Statistical analysis of the balance level of food provision for the population of Russia. Sociology of Medicine. 24 (2). 142-150. doi: 10.17816/socm643225.
Uskova T.V., Selimenkov R.Yu., Anischenko A.N., Chekavinskiy A.N. (2014). Food security of the region Vologda: Institute of Socio-Economic Development of Territories of the Russian Academy of Sciences.
Wegren S.K., Elvestad C. (2018). Russia's food self-sufficiency and food security: an assessment Post-Communist Economies. 30 (5). 565-587. doi: 10.1080/14631377.2018.1470854.
Zasimova L.S. (2024). Measuring Inequality and the Impact of Social Transfers on Household Income in Russia. Voprosy statistiki. 31 (6). 35-48. doi: 10.34023/2313-6383-2024-31-6-35-48.
