Системное неравенство в структуре питания населения регионов России как вызов продовольственной безопасности и устойчивому развитию пищевой промышленности

Введение

Рациональные нормы потребления пищевых продуктов служат в российской системе обеспечения продовольственной безопасности одним из ключевых целевых ориентиров. Фактический рацион населения многих регионов, однако, заметно от них отклоняется: он остается несбалансированным, а по отдельным группам продовольствия его качество снижается.

Изменение структуры питания влияет на продовольственную безопасность двояко. Риски связаны с ростом импортной зависимости, уязвимостью внутреннего рынка к внешним шокам и ценовым колебаниям, а также с узостью продуктовой базы рациона, при которой неурожай или эпизоотия в одной отрасли сказываются на питании миллионов людей. Возможности, напротив, открываются при сдвиге к более здоровому и ресурсосберегающему рациону: он поддерживает человеческий капитал и трудовой потенциал страны, снижает нагрузку на водные и земельные ресурсы и создает предпосылки для экспорта качественной отечественной продовольственной продукции.

Дисбаланс рациона является и медико-социальной проблемой: он относится к числу ведущих факторов распространения ожирения, анемии, йододефицита, диабета и болезней системы кровообращения [17], а после пандемии COVID-19 значение полноценного питания для здоровья населения заметно возросло.

Актуальность темы обусловлена тем, что качество и безопасность пищевой продукции регулируются федеральным законодательством [1] и закреплены в числе приоритетов документов стратегического планирования [4; 5]. В Доктрине продовольственной безопасности Российской Федерации экономическая доступность продовольствия выделена как отдельный индикатор: она оценивается соотношением среднедушевого потребления основных пищевых продуктов и рациональных норм при пороговом значении 100% [2]. Указом Президента Российской Федерации от 7 мая 2024 г. № 309 ориентир по коэффициенту Джини определен на уровне 0,37 к 2030 г. и 0,33 к 2036 г. [3]. Благодаря этому неравенство доходов и сбалансированность питания оказались связаны единой системой нормативных ориентиров. Вместе с тем структура питания населения – это не только индикатор уровня жизни, но и параметр внутреннего платежеспособного спроса, определяющего масштабы, отраслевую структуру и пространственное размещение пищевой промышленности. Поэтому неравенство в питании одновременно выступает вызовом продовольственной безопасности и фактором, ограничивающим устойчивое развитие отрасли, прежде всего производств скоропортящейся продукции с низкой транспортабельностью – молочной и плодоовощной.

В отечественной литературе данная проблематика исследуется в нескольких направлениях. Первое из них связано с оценкой продовольственной безопасности и ее индикаторов на национальном и региональном уровнях: Н.И. Шагайдой и В.Я. Узуном обоснована необходимость учета экономической доступности продовольствия для различных доходных групп и регионов [36], в работах А.Н. Анищенко, Н.В. Лясникова и соавторов раскрыты угрозы продовольственной безопасности в условиях санкционного давления [9; 10; 19], Т.В. Усковой и соавторов – ее региональный аспект [26], О.И. Боткина и соавторов – социально-экономические факторы [12], Н.В. Котлячковой и соавторов – рейтинговая оценка субъектов Российской Федерации [16], В.М. Кузьминой и М.А. Пархомчук – роль импортозамещения [18]. Второе направление посвящено динамике и структуре фактического потребления: в исследованиях Т.Е. Благовестовой [11], Т.Г. Храмцовой и О.О. Храмцовой [33], Р.А. Мигунова и соавторов [25], Б.А. Мельникова [21], С.В. Кузьмина и соавторов [17], А.П. Соколова и А.И. Садыковой [32] показаны устойчивое недопотребление молочной продукции, овощей и фруктов при избыточном потреблении сахара и мяса, а также дифференциация рациона по доходным группам населения. Ранее нами на данных 2018-2022 гг. была выявлена глубокая межрегиональная дифференциация потребления молочной продукции, мяса и овощей относительно рациональных норм и показана ее связь с неравенством денежных доходов населения [8]. Третье направление охватывает измерение неравенства доходов и потребления [14; 24; 37; 41], в том числе с опорой на закон Э. Энгеля и концепцию «прав доступа» А. Сена [39; 44]. Четвертое направление связано с пространственной организацией пищевой и перерабатывающей промышленности: показаны неравномерность ее развития по регионам [28], сходство региональных стратегий развития отрасли и риски межрегиональной конкуренции [22], тенденции территориальной концентрации молочной промышленности [35]. Зарубежные авторы трактуют продовольственную безопасность многомерно – через наличие продовольствия, его физическую и экономическую доступность и качество рациона [38; 42; 45]; сдвиги в рационе описываются концепцией «пищевого перехода» [43], а российский опыт анализируется с точки зрения того, в какой мере достигнутая самообеспеченность продовольствием гарантирует его доступность для населения [46].

Общим ограничением перечисленных исследований является то, что дифференциация доходов, различия в потреблении продовольствия и неравномерность размещения пищевой промышленности изучаются порознь, фрагментарно и на коротких временных отрезках, а их взаимная обусловленность остается вне поля анализа. Поэтому не удается выявить механизм воспроизводства неравенства: через какие каналы – физические объемы потребления, структуру потребительских расходов или пространственно-отраслевую структуру производства – оно проявляется в сфере питания и каким образом ограничивает развитие отрасли. Преодоление этого ограничения требует рассмотрения неравенства как системного явления.

Исходя из этого, цель статьи состоит в том, чтобы оценить системное неравенство [1] в питании населения российских регионов за 1995-2025 гг., раскрыв взаимосвязь между дифференциацией денежных доходов, структурой потребительских расходов, уровнем потребления основных продуктов относительно рекомендуемых рациональных норм и пространственно-отраслевым размещением пищевой промышленности, и определить, какие вызовы оно создает для продовольственной безопасности и устойчивого развития отрасли (по 82 субъектам Российской Федерации, для которых Росстат разрабатывает балансы продовольственных ресурсов).

Научная новизна исследования состоит в том, что неравенство в сфере питания рассмотрено как системное явление: на основе длинных (1995-2024 гг.) региональных рядов потребления, сопоставленных с рациональными нормами, показана разнонаправленность изменения межрегиональной дифференциации по отдельным группам продуктов; установлено, что неравенство проявляется прежде всего через долю расходов на питание и качество рациона, а не через физические объемы потребления; выявлена сопряженность неравенства в структуре питания с пространственно-отраслевой асимметрией пищевой промышленности, свидетельствующая о взаимном воспроизводстве ограничений платежеспособного спроса и слабости перерабатывающей базы в регионах-аутсайдерах.

Методологической основой исследования послужили труды отечественных и зарубежных экономистов по проблемам продовольственной безопасности, социально-экономического неравенства и развития пищевой промышленности, а также системный подход, предполагающий изучение объекта и предмета исследования в единстве их элементов и связей. Применялись сравнительный и динамический анализ, метод группировок, коэффициент вариации, отношение крайних значений и ранговая корреляция Спирмена. Покупательная способность доходов измерялась числом условных (минимальных) наборов продуктов питания, которое можно приобрести на среднедушевой денежный доход, а уровень развития пищевой промышленности региона – объемом отгрузки по видам деятельности «Производство пищевых продуктов», «Производство напитков» и «Производство табачных изделий» (классы 10-12 ОКВЭД2) в расчете на одного жителя; по этому показателю субъекты разбиты на четыре квартильные группы. Эмпирическую базу составили статистические сборники Росстата «Регионы России. Социально-экономические показатели» [29; 30], данные Единой межведомственной информационно-статистической системы [13] и Службы экономических исследований Министерства сельского хозяйства США [40], а также результаты исследований других авторов. Региональные показатели потребления рассчитываются Росстатом на основе балансов продовольственных ресурсов и доступны по 2024 г. включительно, результаты выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств – по 2023 г.; по 2025 г. привлечены предварительные оценки распределения доходов [15; 20].

Результаты исследования.

После спада 2020 г. (98,6% к предыдущему году) реальные денежные доходы населения росли три года подряд: на 4,0% в 2022 г., на 6,5% в 2023 г. и на 9,9% в 2024 г. [30]. Выгоды от этого роста, однако, распределились неравномерно и пришлись главным образом на наиболее обеспеченные слои (табл. 1), что указывает на ограниченную эффективность действующих механизмов перераспределения доходов [14; 23].

Таблица 1 – Дифференциация денежных доходов населения России по квинтильным группам (KF₅ / KF₁) и коэффициент фондов, 1990-2025 гг.

Примечание: KF5 / KF1 – во сколько раз доля доходов пятой (наиболее обеспеченной) квинтильной группы превышает долю первой; KF10 / KF1 – отношение среднего дохода десятой децильной группы к среднему доходу первой. * Предварительное значение.

Максимальная дифференциация доходов приходилась на 2005-2015 гг.: доля верхней квинтильной группы превышала долю нижней в 8,7-9,2 раза, а коэффициент фондов достигал 15,2-16,6 раза. В 2020-2022 гг. разрыв сократился – коэффициент фондов опустился до 13,8 раза, – но затем тенденция сменилась на противоположную. В 2024 г. на пятую квинтильную группу приходилось 46,9%, а в 2025 г. – 47,6% всех денежных доходов; коэффициент фондов вырос соответственно до 15,5 и 15,8 раза, т.е. до уровня 2018 г. [15]. Согласно предварительным оценкам, в 2025 г. наиболее обеспеченные 10% населения получили 30,8% совокупных денежных доходов против 30,3% годом ранее, наименее обеспеченные 10% – 2,0% [20]. При сохранении этой динамики выход на национальный ориентир по коэффициенту Джини (0,37 к 2030 г.) [3] потребует заметного усиления перераспределительной политики, прежде всего более адресного предоставления социальных трансфертов [14].

Межрегиональные различия в уровне доходов остаются значительными. При среднероссийском значении среднедушевых денежных доходов 63 959 руб. в месяц (2024 г.) в Чукотском автономном округе они составили 187 687 руб., в г. Москве – 143 171 руб., тогда как в Республике Ингушетия – лишь 27 311 руб., т.е. в 6,9 раза меньше, чем у лидера. Сильно варьирует и внутрирегиональное неравенство: коэффициент фондов колеблется от 9,0 раза в Республике Ингушетия и Республике Крым до 19,2 раза в г. Москве и 23,5 раза в Ямало-Ненецком автономном округе. Уровень бедности изменяется от 3,4% в г. Санкт-Петербурге до 20,0% в Республике Тыва и 25,3% в Республике Ингушетия при 7,1% по стране в целом [30].

В структуре потребительских расходов домохозяйств доля продуктов питания в 2000-е гг. быстро сокращалась – с 49,4% в 2000 г. до 31,2% в 2007 г., однако затем она дважды заметно повышалась: в кризисном 2015 г. (35,4%) и в пандемийном 2020 г. (35,3%), а в 2022-2023 гг. удерживалась в интервале 34-36% (рис. 1). Таким образом, на протяжении последнего десятилетия доля расходов на питание не уменьшалась, хотя номинальные доходы росли; это свидетельствует о значительном давлении продовольственных цен на семейные бюджеты и расходится с долгосрочной тенденцией, описываемой законом Энгеля [25; 27; 39]. В сельских поселениях эта доля, как правило, выше, чем в крупных городах, поскольку там ниже доходы, иной уклад жизни и меньше выбор каналов приобретения продовольствия [9; 19].

Рисунок 1 – Распределение потребительских расходов домохозяйств России по основным направлениям, 2000-2023 гг.

(данные выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств), %

Источник: построено по [30] (приложение, табл. 3.16). Примечание: расходы на продукты питания включают питание вне дома; данные обследования приведены по 2023 г. – последнему году, представленному в сборнике.

Наибольшую часть потребительского бюджета на питание (с учетом питания вне дома) в 2023 г. тратили жители Республики Ингушетия (60,0%) и Республики Дагестан (56,4%); высокие значения отмечены также в г. Севастополе (48,8%), Чеченской Республике (48,4%) и Смоленской области (46,6%). Минимальна эта доля в Магаданской области (24,7%) и г. Москве (27,9%), а в среднем по России она составила 34,3% [30]. Расчеты показывают, что различия между регионами по доле расходов на питание статистически значимо связаны с покупательной способностью доходов (ранговый коэффициент Спирмена -0,34): чем меньше условных наборов продуктов позволяет купить среднедушевой доход, тем большую долю бюджета поглощает питание. В 2024 г. в среднем по стране среднедушевой доход был эквивалентен 9,0 условного набора продуктов питания, в г. Москве – 16,7, в Чукотском автономном округе – 11,4, а в Республике Ингушетия – только 4,0, в Карачаево-Черкесской Республике и Республике Тыва – 4,4 (рассчитано по [30]).

Международные сопоставления показывают, что повышенная доля продовольственных расходов характерна для стран Восточной Европы и постсоветского пространства (табл. 2). Согласно оценкам Службы экономических исследований Министерства сельского хозяйства США (ERS USDA), в 2025 г. в Казахстане и на Украине на продукты питания и безалкогольные напитки для домашнего потребления приходилось свыше 40% потребительских расходов, в Белоруссии, Северной Македонии и Боснии и Герцеговине – порядка 30%, тогда как в Великобритании и Ирландии – 8,3%, в Швейцарии – 8,5% [40]. Значение показателя для России (25,7%) соответствует 30-му месту среди 35 стран выборки; по данным РИА Новости, в 2022 г. Россия занимала 31-е место из 39 [31]. То, что оценка ERS ниже данных Росстата, объясняется методикой: она строится на макроэкономических данных о расходах и не учитывает питание вне дома и алкоголь. Уменьшение значения для России по сравнению с 2021 г. (29,0%) частично вызвано переходом ERS на другую информационную базу, поэтому сравнение во времени носит приблизительный характер.

Таблица 2 – Удельный вес продуктов питания и безалкогольных напитков для домашнего потребления в потребительских расходах населения европейских стран,

2021 и 2025 гг., %

Рацион россиян по-прежнему строится вокруг хлеба и крупяных изделий, молочной продукции, мяса и овощей, однако в крупных городах растет потребление полуфабрикатов и готовой еды, а также услуг общественного питания, особенно среди молодежи. После 2022 г. часть импортных товаров и брендов стала физически недоступна в связи с уходом их производителей с российского рынка, что ускорило замещение импортной продукции отечественной [18; 19]. В 2023 г. на фоне удешевления ряда продуктов [34] продажи товаров для здорового питания увеличились на 15-20%.

При всей региональной специфике модели питания имеют общие черты: опору на зерновые продукты и картофель, значимую роль молочной продукции и мяса, повышенную долю рыбы в рационе жителей прибрежных территорий, распространенность домашних заготовок, а в северных и восточных регионах – ориентацию на продукты длительного хранения при недопотреблении овощей и фруктов. Различия между регионами определяются прежде всего физической и экономической доступностью продовольствия, культурными традициями и демографическим составом населения.

Эталоном для оценки сбалансированности рациона служат рекомендации Минздрава России по рациональным нормам потребления пищевых продуктов, утвержденные приказом от 19 августа 2016 г. № 614 (в ред. приказа от 30.12.2022 № 821) [6] и согласованные с нормами физиологических потребностей в энергии и пищевых веществах [7] (табл. 3). Отношение фактического потребления к этим нормам Доктрина продовольственной безопасности использует как индикатор экономической доступности продовольствия [2].

Таблица 3 – Рациональные нормы потребления основных пищевых продуктов,

рекомендуемые Минздравом России, кг в год на человека

Перейдем к сопоставлению фактического потребления отдельных групп продовольствия с рекомендуемыми нормами [6]. Росстат разрабатывает региональные балансы продовольственных ресурсов по 82 субъектам Российской Федерации (для автономных округов, входящих в состав областей, они не составляются); наиболее поздние опубликованные данные относятся к 2024 г. [30].

Потребление молока и молочных продуктов, ключевой группы российского рациона, прошло несколько фаз. В 1995-2000 гг. оно сократилось с 254 до 215 кг на душу населения, в 2014-2018 гг. снижалось повторно, а начиная с 2019 г. увеличивается ежегодно. Достигнутый в 2024 г. уровень – 253 кг – тем не менее соответствует лишь 78,6% рациональной нормы, составляющей 322 кг.

Норму в 2024 г. выполнили только два региона из 82: Республика Татарстан, где потребление составило 375 кг и превысило норму на 53 кг, и Псковская область (325 кг) (табл. 4). Для сравнения: в среднем за 2018-2022 гг. норму выполнял лишь один регион – Республика Татарстан [8]. Во всех остальных субъектах молочной продукции потребляется меньше рекомендуемого, а самый большой дефицит – 205 кг – зафиксирован в Чукотском автономном округе; далее следуют Тульская область (172 кг), г. Севастополь (171 кг) и Республика Крым (167 кг). Разброс региональных значений постепенно уменьшается – коэффициент вариации снизился с 23,1% в 2000 г. до 18,9% в 2024 г. (табл. 7), – однако регионы сближаются при уровне потребления, который заметно ниже нормы.

Помимо доходов, на потребление молочной продукции влияют этнокультурные традиции, развитость местного молочного скотоводства и сроки хранения продукции, что объясняет ее низкое потребление в ряде восточных регионов; в городах при этом преобладает продукция промышленной переработки, в сельской местности – молоко из личных подсобных хозяйств.

Таблица 4 – Среднедушевое потребление молока и молочных продуктов по субъектам Российской Федерации, кг в год

Динамика потребления мяса определяется сочетанием экономических и социокультурных факторов. Оно сокращается в кризисные периоды, когда продукция дорожает, и восстанавливается с ростом доходов; региональные предпочтения в отношении говядины и баранины сохраняются, однако массовым видом мясной продукции благодаря доступной цене стало мясо птицы. В крупных городах и среди молодежи заметна и противоположная тенденция – сознательное ограничение мяса в рационе из соображений здоровья.

За 1995-2024 гг. среднедушевое потребление мяса и мясопродуктов в России увеличилось с 55 до 82 кг, и с 2018 г. оно стабильно выше рациональной нормы (74 кг). Число регионов, достигших нормы, выросло с 19 в 2010 г. до 55 в 2024 г. Сильнее всего норма превышена в Московской области (на 44 кг), Республике Калмыкия (на 42 кг) и Псковской области (на 38 кг) (табл. 5). В 27 субъектах мяса потребляется меньше нормы; наибольшее отставание – в Чукотском автономном округе (28 кг), Республике Дагестан (23 кг), Карачаево-Черкесской Республике и Республике Крым (по 18 кг). Из трех рассматриваемых групп продуктов межрегиональные различия по мясу наименьшие (коэффициент вариации – 17,2%), зато его потребление теснее других связано с покупательной способностью доходов.

Таблица 5 – Среднедушевое потребление мяса и мясопродуктов (с учетом субпродуктов II категории и жира-сырца) по субъектам Российской Федерации, кг в год

Потребление овощей в России имеет выраженную сезонность и во многом опирается на продукцию личных подсобных хозяйств и садовых участков; после 2014 г. на него повлияли также изменения в доступности и ценах импортной продукции. Распространение принципов здорового питания постепенно расширяет ассортимент за счет зелени и овощей с высокой пищевой ценностью.

Меньше всего овощей потребляют жители северных, сибирских и дальневосточных территорий, где на спрос влияют дороговизна продукции, удаленность от районов ее производства и суровый климат (табл. 6). В целом по стране потребление овощей и бахчевых увеличилось с 76 кг в 1995 г. до 106 кг в 2024 г., но с 2020 г. практически не растет и остается на уровне около 75% нормы. Рекомендуемый уровень в 2024 г. был достигнут всего в восьми регионах, большей частью южных: в Республике Дагестан (226 кг), Волгоградской (180 кг) и Астраханской (178 кг) областях, Кабардино-Балкарской Республике (176 кг), а также в Оренбургской области, Чеченской Республике, Ростовской и Амурской областях. Минимальные значения – в Чукотском автономном округе (35 кг) и Республике Тыва (42 кг), что в 5,4-6,5 раза меньше, чем у лидера. По степени межрегиональной дифференциации овощи опережают остальные группы продуктов (коэффициент вариации около 28%), причем с 2000 г. она почти не изменилась.

Таблица 6 – Среднедушевое потребление овощей и продовольственных бахчевых культур ^[2] по субъектам Российской Федерации, кг в год

Обобщенная характеристика потребления основных продуктов питания и его межрегиональной дифференциации за 1995-2024 гг. представлена в табл. 7.

Таблица 7 – Показатели потребления основных продуктов питания и его межрегиональной дифференциации в Российской Федерации, 1995-2024 гг.

Сопоставление региональных данных о потреблении с покупательной способностью доходов в 2024 г. выявило слабую связь: коэффициент ранговой корреляции Спирмена для мяса составил 0,29 (статистически значим на уровне 5%), для молока и молочных продуктов – 0,04, для овощей – -0,12 (статистически незначимы). Это свидетельствует о том, что физические объемы потребления, рассчитываемые по балансам продовольственных ресурсов, в большей мере определяются производственной специализацией регионов, природно-климатическими условиями и пищевыми традициями, тогда как неравенство доходов проявляется прежде всего через долю расходов на питание, ассортимент и качество рациона [32; 33; 36].

Системный характер неравенства в структуре питания проявляется в его сопряженности с пространственно-отраслевой асимметрией пищевой промышленности. В 2024 г. объем отгруженной продукции по виду деятельности «Производство пищевых продуктов; производство напитков; производство табачных изделий» составил 14,2 трлн руб., или 16,3% отгрузки обрабатывающих производств, при этом на 10 регионов-лидеров (Московскую область, г. Москву, Краснодарский край, Белгородскую область, г. Санкт-Петербург, Воронежскую и Ленинградскую области, Республику Татарстан, Ростовскую и Липецкую области) пришлось 45,2% этого объема [30]. В расчете на душу населения отгрузка различалась от 582 тыс. руб. в Камчатском крае (за счет рыбопереработки) и 429 тыс. руб. в Белгородской области до 2,5 тыс. руб. в Республике Ингушетия и 0,8 тыс. руб. в Республике Тыва, а коэффициент вариации составил около 100%, т.е. был в 3,5–6 раз выше, чем по показателям потребления (табл. 8).

Таблица 8 – Группировка субъектов Российской Федерации по уровню развития пищевой промышленности и показатели доступности продовольствия, 2024 г.

Примечание: группы сформированы по убыванию отгрузки пищевой продукции (включая напитки и табачные изделия) на душу населения; отгрузка получена умножением объема отгрузки обрабатывающих производств на долю указанных видов деятельности и отнесена к численности населения на 01.01.2024; показатели потребления, покупательной способности и доли расходов на питание (2023 г.) – невзвешенные средние по группе.

Различия между группами по объемам потребления невелики, однако их направленность согласуется с гипотезой о системном характере неравенства: в IV группе, на которую приходится 16,1% населения страны и лишь 3,4% отгрузки пищевой продукции, наиболее низки покупательная способность доходов (7,0 условного набора против 8,0 в I группе) и потребление молока и молочных продуктов (70,7% нормы), а доля расходов на питание наиболее высока (38,2%). Отгрузка пищевой продукции на душу населения статистически значимо связана с потреблением мяса (коэффициент Спирмена 0,44) и покупательной способностью доходов (0,36), тогда как для молочной продукции (0,12) и овощей (0,10) значимая связь отсутствует. Показательно, что 14 регионов, где потребление и молока, и овощей ниже 70% нормы, концентрируют 13,0% населения России, но обеспечивают лишь 8,4% отгрузки пищевой продукции. Следовательно, низкие доходы сужают платежеспособный спрос, что снижает привлекательность регионов для размещения перерабатывающих мощностей; слабость местной перерабатывающей базы, в свою очередь, повышает зависимость от ввоза продукции с дополнительными логистическими издержками и ограничивает доступность продукции с коротким сроком хранения. Такая взаимная обусловленность ограничений спроса и предложения образует механизм воспроизводства системного неравенства в сфере питания, который не может быть преодолен только рыночными средствами [22; 28; 35].

В целом структура питания в 1995-2024 гг. формировалась под действием четырех групп факторов: экономических (доходы и цены), социокультурных (национальные и религиозные традиции, социальный статус, возраст, образование, влияние рекламы и социальных сетей), природно-географических (климат, близость к морю, специализация сельского хозяйства) и институциональных (государственные и международные рекомендации по здоровому питанию). Результаты проведенного анализа свидетельствуют о том, что в современных условиях ведущую роль среди них играют экономические факторы, действующие через долю расходов на питание и покупательную способность доходов.

Следовательно, направлять изменения в структуре питания в интересах продовольственной безопасности возможно лишь при учете межрегиональной дифференциации доходов и размещения перерабатывающих производств, что требует целенаправленного анализа и планирования развития отрасли.

Заключение.

Проведенное исследование позволяет сформулировать следующие выводы.

1. Рост реальных денежных доходов в 2023–2025 гг. сопровождался повышением их концентрации: доля верхних 20% населения в совокупных доходах выросла с 45,6% в 2022 г. до 47,6% в 2025 г., коэффициент фондов – с 13,8 до 15,8 раза. Разрыв между регионами по среднедушевым доходам в 2024 г. достигал 6,9 раза, по уровню бедности превышал 7 раз; снижение неравенства, наметившееся в 2020–2022 гг., оказалось кратковременным.

2. Начиная с 2015 г. удельный вес продуктов питания в потребительских расходах домохозяйств больше не снижался и находился в пределах 33–36%, а в Республике Ингушетия и Республике Дагестан превышал 55%. По оценкам ERS USDA, Россия (25,7% в 2025 г.) входит в группу восточноевропейских стран с повышенной нагрузкой продовольственных расходов на бюджет и более чем втрое опережает по этому показателю Великобританию.

3. Рацион населения остается несбалансированным: мяса в 2024 г. потреблялось 110,8% нормы, тогда как молока и молочных продуктов – 78,6%, овощей и бахчевых – 75,7%. Пороговый уровень экономической доступности, заданный Доктриной продовольственной безопасности, по молочной продукции выдерживается лишь в двух регионах, по овощам – в восьми.

4. Межрегиональная дифференциация потребления изменяется разнонаправленно: по молоку и мясу она постепенно сокращается (коэффициент вариации снизился с 23,1 и 20,2% в 2000 г. до 18,9 и 17,2% в 2024 г.), тогда как по овощам остается высокой (около 28%). Наиболее уязвимыми с точки зрения обеспеченности основными продуктами питания являются Чукотский автономный округ, Республика Тыва и Республика Бурятия (по всем трем группам продуктов), Республика Крым и г. Севастополь (по молочной и мясной продукции), а также Тульская и Тамбовская области (по молочной продукции).

5. Связь физических объемов потребления с покупательной способностью доходов на региональном уровне слаба (за исключением мяса), тогда как с долей расходов на питание – статистически значима. Следовательно, неравенство в сфере питания проявляется прежде всего через структуру потребительских расходов, ассортимент и качество рациона, а не через средние объемы потребления, что ограничивает информативность среднедушевых балансовых показателей для оценки продовольственной безопасности и обусловливает необходимость их дополнения показателями потребления по доходным группам населения.

6. Неравенство в структуре питания сопряжено с пространственно-отраслевой асимметрией пищевой промышленности: на 20 регионов с наибольшей отгрузкой пищевой продукции на душу населения приходится 45,9% ее общего объема при 19,7% населения, на 21 регион с наименьшей – 3,4% при 16,1%. В регионах последней группы ниже покупательная способность доходов и потребление молочной продукции и выше доля расходов на питание, что свидетельствует о взаимном воспроизводстве ограничений платежеспособного спроса и слабости перерабатывающей базы. Тем самым системное неравенство в структуре питания выступает одновременно вызовом продовольственной безопасности и фактором, сдерживающим устойчивое развитие пищевой промышленности в регионах-аутсайдерах.

Полученные результаты подтверждают, что одних рыночных механизмов недостаточно, чтобы обеспечить все субъекты Российской Федерации продовольствием в необходимом объеме и надлежащего качества. Приоритетными направлениями государственной политики представляются: адресная поддержка спроса малообеспеченных домохозяйств на социально значимые продукты питания (молочную продукцию, овощи и фрукты); стимулирование размещения мощностей по переработке молока и овощей, в том числе малых и средних перерабатывающих предприятий, в регионах с устойчивым недопотреблением и слабой перерабатывающей базой; развитие логистической и торговой инфраструктуры в северных и дальневосточных регионах; включение показателей потребления по доходным группам и показателей пространственно-отраслевой структуры пищевой промышленности в систему мониторинга продовольственной безопасности. Ключевым условием решения этой задачи остается обеспечение достойного уровня жизни человека: именно оно создает предпосылки для формирования интеллектуально-аграрного комплекса, его цифровой трансформации и укрепления продовольственной безопасности страны.

[1] Под системным неравенством мы понимаем устойчивую, воспроизводящуюся во времени совокупность взаимосвязанных асимметрий в распределении доходов, ресурсов, производственного потенциала и условий жизнедеятельности населения, которые проявляются одновременно на уровнях домохозяйства, региона, отрасли и национальной экономики и взаимно усиливают друг друга. В отличие от социально-экономического неравенства регионов как следствия расхождения в условиях жизни, доходах и обеспеченности факторными ресурсами (факторы «первой» и «второй природы»), системное неравенство охватывает и механизмы его воспроизводства – в том числе через структуру потребительского спроса и размещение пищевой промышленности.

[2] Включая продукты переработки в пересчете на свежие овощи и продовольственные бахчевые культуры.