Институт махалли и институциональная трансформация социально-трудовой политики Узбекистана: политические механизмы занятости и легитимации государства

Введение

В литературе махалля изучена преимущественно со стороны ее правовой базы и официальной концепции; политические эффекты реформы – легитимация, социальный контроль, перераспределение власти – чаще декларируются, чем анализируются. Исследовательский разрыв, на который нацелена статья, двойной. Во-первых, это разрыв между нормативным дизайном модели и практикой ее реализации: официальную концепцию «социального договора» и укрепления легитимности через занятость мы трактуем не как доказанный факт, а как проектное допущение государства, сопряженное с институциональными рисками. Во-вторых, это недостаточно проанализированное перераспределение политической власти: реформа детально описана в терминах функций, но не в терминах того, кто в результате усилился, кто утратил автономию и кто стал зависимым.

Теоретически реформа читается прежде всего как институциональная конверсия – сохранение формальной оболочки института при радикальной смене его функций [33] (Mahoney et al., 2010); как показано ниже, конверсия здесь сочетается с надстройкой новых органов (layering) и частичным вытеснением традиционного авторитета (displacement), оставаясь ведущим механизмом. Значимость узбекского случая для сравнительной политологии не сводится к масштабу реформ: махалля представляет редкий тип, который мы – опираясь на концепцию «оседлавших» границу государства и общества ассоциаций [38] (Read et al., 2009) – обозначаем как встроенное в государство общинное управление (state-embedded community governance): низовое сообщество здесь является не автономным партнером, а огосударствленным оператором с распорядительными полномочиями и функциями контроля. Цель статьи – раскрыть политические механизмы конверсии махалли в оператора социально-трудовой политики, показать логику связки «занятость – стабильность – легитимность» и критически оценить разрыв между нормативным замыслом модели и рисками ее реализации. Исследовательский вопрос: какими институциональными средствами государство переводит обеспечение занятости на уровень махалли, как при этом перераспределяется власть, какие политические эффекты предполагаются и какие риски искажают замысел на практике?

Материалы и методы

Работа выполнена в жанре объяснительного качественного кейс-исследования, опирающегося на структурированный документально-институциональный анализ. Полноценное прослеживание процесса с проверкой альтернативных объяснений внутрикейсовыми диагностическими тестами не проводится – это потребовало бы полевых данных – и обозначено ниже как ограничение. Выбор стратегии обусловлен предметом: изучается институциональная трансформация одного национального политического института в конкретном временном интервале, где ключевое значение имеют механизмы формирования нового управления, а не статистическая проверка гипотез. Единицей анализа выступает институт махалли как элемент институциональной архитектуры, через которую реализуется государственная политика занятости.

Применены два взаимодополняющих метода. Первый – контент-анализ нормативно-правовых актов; изучены восемь ключевых документов 2021–2024 гг. (указы и постановления Президента, постановления Кабинета Министров, стратегические программы). Кодирование велось по аналитическим категориям: институциональные изменения, перераспределение полномочий, механизмы реализации политики, инструменты адресной поддержки, механизмы политической интеграции и функции общественного контроля. Второй – институциональный анализ: реконструкция функций, полномочий и взаимосвязей созданных органов и прослеживание эволюции функций махалли. Эмпирический слой образуют нормативные акты, доктринальный источник стратегического уровня [10] и аналитические материалы о развертывании программ занятости [3]; критический слой – независимые исследования низового управления и социального контроля в махалле [42; 44] (Urinboyev, 2011; Urinboyev et al., 2022) и сравнительные работы о клиентелизме и авторитарном велфере [25; 36; 41] (Bandiera et al., 2026; Pan, 2020; Sharafutdinova, 2024).

Критическая дистанция задает правило обращения с данными: правительственные и ведомственные показатели рассматриваются как отражающие целевые ориентиры (KPI) органов управления и интерпретируются с оговорками об их возможной бюрократической завышенности; там, где независимая верификация отсутствует, это оговаривается прямо. Разграничены «неформальный сектор» и «неформальная занятость» в подходе Международной организации труда (МОТ), а национальная черта бедности не отождествляется с международной. Ограничение метода: исследование анализирует институциональный дизайн и его политическую логику по документальным данным и не измеряет фактический уровень легитимности, доверия или динамику преступности.

Теоретическая база и ключевые понятия

Институт понимается вслед за Д. Нортом как «правила игры» – формальные ограничения, неформальные нормы и механизмы их принуждения, причем институты (правила) отличаются от организаций (игроков) [12] (Nort, 1997). Такое различение принципиально: за формальной реформой махалли скрывается взаимодействие насаждаемых сверху правил и укорененных неформальных норм. Аналитически работа опирается на исторический и социологический институционализм, акцентирующие асимметрию власти и то, как институциональный дизайн систематически работает в пользу одних групп [23] (Kholl et al., 2001). Механизм изменения описывается понятием конверсии из типологии постепенных институциональных изменений: институт формально сохраняется, но акторы перенаправляют его функции и ресурсы через переинтерпретацию правил, без формальной замены [33] (Mahoney et al., 2010). Именно это произошло с махаллей – «самоуправление» как форма сохранено, содержание переопределено.

Для целей настоящего исследования ключевые понятия определяются следующим образом. Легитимность анализируется по трем различениям: типы господства М. Вебера (традиционное, харизматическое, легально-рациональное) как основание гибридного авторитета махалли [5] (Veber, 2016); процедурные измерения – input (участие), output (результативность) и throughput (качество процедур: подотчетность, прозрачность, инклюзивность) [39] (Schmidt, 2013); performance-легитимность, особенно значимая в системах без электоральной конкуренции, где выживание режима опирается на удовлетворенность результатами – безопасностью и благосостоянием [45] (Zhao, 2009). В статье фиксируются институциональные предпосылки легитимации, а не ее достигнутый уровень. Социальный договор трактуется как неявное обязательство государства предоставлять занятость и доход в обмен на лояльность и политическую пассивность, а не как нормативно-философский контракт. Клиентелизм понимается как обусловленное распределение государственных благ по критерию личной лояльности и родственно-соседских сетей, реализуемое через дискрецию низовых распорядителей. Государственная состоятельность рассматривается в ее административно-инфраструктурном измерении – способности транслировать решения центра на всю территорию [30] (Hanson et al., 2021). Дискреция низовой бюрократии осмысляется через концепцию «уличной» бюрократии М. Липски: рядовые исполнители в условиях дефицита ресурсов вырабатывают рутины и селекцию клиентов, и их повседневные решения де-факто становятся реальной политикой [32] (Lipsky, 2010).

Махалля: от самоуправления к институциональной конверсии

Политологически махалля определяется как институт самоуправления граждан и одновременно институт гражданского общества – исторически сложившаяся форма низовой самоорганизации [6]. В «изначальном» виде она близка к описанным Э. Остром сообществам, самостоятельно управляющим общими делами через собственные нормы, мониторинг и разрешение конфликтов [13] (Ostrom, 2010). В политической системе махалля вместе со сходами граждан образует подсистему органов самоуправления, которым, согласно концепции «От сильного государства – к сильному гражданскому обществу», передается часть полномочий, включая общественный контроль над госорганами [6; 10]. В стране действует порядка десяти тысяч таких органов [6].

Ключевое обстоятельство состоит в том, что государство последовательно переопределяло функции махалли – из органа соседской самоорганизации в «центр адресной социальной поддержки, развития предпринимательства и семейного бизнеса» и орган общественного контроля [6]. Теория социального партнерства обосновывает это принципом близости к населению: институты гражданского общества «стоят ближе к людям» и потому эффективнее проводят социальную политику в трехсекторной модели «государство, бизнес и гражданское общество» [11] (Muminov et al., 2018). Независимая традиция описывает ту же траекторию иначе: реформы публичного управления превратили махаллю в основное низовое агентство государства по реализации социальных программ и поддержанию порядка – разветвленную систему социального контроля, которая является и местом низового участия, и инструментом администрирования лояльности [42] (Urinboyev, 2011). Существенно, что махалля опирается на неформальные нормы, предписывающие делиться ресурсами и влиянием со «своими» – родней, соседями, – и эти нормы напрямую формируют поведение в публичном управлении [44] (Urinboyev et al., 2022).

Такое положение точнее всего схватывается подходом «государство в обществе»: политику не навязывают махалле в готовом виде – она трансформируется во взаимодействии государственных агентов и локальных авторитетов, порождая гибридные конфигурации доминирования и сопротивления [34] (Migdal, 2001). Возникающий тип не является ни автономной неправительственной организацией (НПО), ни чистым госорганом: это встроенная в государство ассоциация, «оседлавшая» границу государства и общества и используемая режимом для мобилизации ресурсов и глубокого социального контроля при сохранении элементов общинной солидарности [38] (Read et al., 2009). Реформа последних лет довела эту логику до институционального завершения: если прежде переопределение функций оставалось декларативным, то с введением помощника хокима оно стало операциональным. В терминах типологии постепенных институциональных изменений [33] (Mahoney et al., 2010) реформа совмещает следующие механизмы: сохраненная оболочка схода граждан переопределяется в новую функцию (conversion), над ней надстраиваются новые органы – помощник хокима и «семерка» (layering), а традиционный авторитет аксакалов вытесняется легально-рациональной бюрократией (displacement). Ведущим остается именно конверсия, поскольку формальный статус самоуправления не отменен, а переопределен: правомерно говорить о новом этапе огосударствления махалли – не о ее поглощении, а о превращении в низового оператора социально-трудовой политики при сохранении оболочки самоуправления.

Институциональный каркас и перераспределение власти

Ядром конструкции стала должность помощника хокима района (города) по вопросам развития предпринимательства, обеспечения занятости и сокращения бедности, учрежденная Указом № УП-29 с 1 января 2022 года в каждой махалле [20]. Указ ввел подомовое обследование по системе «хонадонбай», адресную работу с реестрами – «железной», «женской» и «молодежной тетрадями», – создал Агентство «махаллабай» и внебюджетный фонд поддержки помощников хокимов [20]. Стратегия развития Нового Узбекистана на 2022–2026 гг. закрепила махаллю как «базовое звено общественного управления и контроля» [21], а типовая концепция работы помощника хокима добавила паспорт махалли и «драйвер»-проекты на основе государственно-частного партнерства [15]. Постановлением Кабинета Министров институционализирована «Махаллинская семерка» – коллегиальный орган из семи лиц: председателя схода граждан, помощника хокима, лидера молодежи, активиста по делам женщин, профилактического инспектора, социального работника и налогового инспектора. Она принимает решения об оказании социальной помощи и субсидий, а секретарем выступает помощник хокима [14]. Финансовым основанием служат государственные целевые фонды – содействия занятости, привлечения населения к предпринимательству, поддержки ремесленничества, – распределяемые «семеркой» через адресные тетради [14]. А Стратегия «Узбекистан – 2030» дополнила каркас центрами «Инсон» и ориентирами сокращения безработицы до 7% [22].

За перераспределением функций в реформе стоит перераспределение власти. Помощник хокима – фигура «уличной» бюрократии [32] (Lipsky, 2010): не министр и не депутат, а назначенный центром распорядитель, который своими повседневными решениями о включении в реестр и выделении субсидии фактически формирует политику на месте. Он одновременно чиновник районной вертикали и «политический предприниматель» низового уровня, чья дискреция плохо связана процедурами. «Махаллинская семерка» концентрирует в одном органе социальный, фискальный и правоохранительный контуры, что существенно расширяет административно-инфраструктурную состоятельность государства – его способность достигать каждого домохозяйства [30] (Hanson et al., 2021). Одновременно институциональный дизайн создает асимметрию в пользу исполнительной вертикали: председатель схода граждан номинально возглавляет «семерку», тогда как помощник хокима, являясь ее секретарем и должностным лицом районной вертикали, получает значительное влияние на подготовку и реализацию решений. На уровне институционального дизайна традиционный авторитет аксакалов замещается легально-рациональной бюрократией [5] (Veber, 2016), хотя мера его фактического вытеснения в повседневной практике остается за пределами документального анализа. Наиболее уязвимой стороной становится домохозяйство: превратившись в «единицу политики», оно попадает в зависимость от дискреционного решения низового органа. Эти отношения обобщены в таблице 1.

Таблица 1

Институты низовой социально-трудовой политики: политические ресурсы, каналы влияния, механизмы легитимации и риски

Масштаб развертывания каркаса иллюстрируется парламентской и ведомственной аналитикой, к цифрам которой следует относиться как к отражению целевых ориентиров. По этим данным, помощники хокима начали работу более чем в 9,4 тыс. махаллей, а совокупный эффект программ оценивается более чем в 500 тыс. рабочих мест и вовлечение в занятость около 239 тыс. ранее незанятых [3]. Показатели не сопровождаются независимой верификацией и характеризуют скорее масштаб административного развертывания, нежели доказанный чистый прирост занятости. С этой оговоркой существенно одно: институциональный каркас не остался нормативной декларацией, а обрел кадровое и финансовое наполнение на всей территории страны.

От категориальной защиты к адресной активации

Содержательный смысл конверсии – смена парадигмы социально-трудовой политики. Прежняя модель была пассивной, централизованной и категориальной: помощь адресовалась укрупненным категориям (пенсионеры, инвалиды, многодетные) в форме выплат. Новая задумана как активная, адресная и таргетированная на домохозяйство; установка сформулирована на высшем уровне как отказ от простого наращивания выплат в пользу обучения профессии, финансовой грамотности и адресных пособий [4]. Логику модели образует триада «мотивация – навыки – финансы»: выявление трудовой мотивации домохозяйства, формирование недостающих навыков, предоставление ресурсов для самозанятости. Стратегия социальной защиты населения прямо предусматривает оказание услуг на уровне махалли, помощь через «социальный договор» и институт помощников хокима, а также активные меры рынка труда [19]. Программа «От бедности к благополучию» перевела «активирующий» контур в бюджетное обязательство: льготные и беспроцентные кредиты семейному предпринимательству (4 трлн сумов в 2024 году и 15 трлн в 2025-м), выделение до 50 тыс. га земли по рекомендации «семерки» и создание Государственного фонда сокращения бедности [16].

Адресность операционализируется через реестры и коллегиальное решение «семерки», которая выявляет бедную семью, вносит ее в Реестр бедных семей, составляет индивидуальный план вывода из бедности и завершает работу выводом из реестра [16]. Тем самым домохозяйство становится единицей политики, а низовой орган – распорядителем траектории его «активации». Важно, однако, что адресная социальная помощь через махаллю – не изобретение 2020-х: еще по данным обследования 1995 года распределение пособий с делегированием выявления нуждающихся махаллинским комитетам изучалось эмпирически, включая присущие ему ошибки таргетинга [27] (Coudouel et al., 1998). Поэтому реформа 2021–2025 гг. – не первое, а качественно новое по степени и инструментарию огосударствление адресной работы махалли. Логика адресности осмысляется в литературе как ядро этой новой волны: социальный механизм повышения занятости выстроен в цепочку «махалля – производство – центр занятости – семья – обучение – рабочее место» [1] (Abdullaev, 2021); несостоятельность прежних форм подтверждается тем, что в 2017 году центры содействия занятости трудоустроили лишь около 16,5% нуждающихся [24], что и подтолкнуло переход к низовой работе. Отдельного разграничения требует борьба с неформальной занятостью: соответствующее постановление поставило целью ежегодно формализовать не менее 500 тыс. человек и сократить долю неформального сектора с 41% в 2022 году до 30% к 2026-му, различая «неформальный сектор» и «неформальную занятость» в духе МОТ [17]. Хронология решений представлена в таблице 2.

Таблица 2

Хронология ключевых нормативных решений низовой социально-трудовой политики, 2021–2024 гг.

Занятость, стабильность и легитимность

Институциональная конструкция обретает политический смысл, если рассматривать занятость как несущий элемент социальной безопасности. В теории социальной политики обеспечение социальной безопасности трактуется как ее основная задача, а сокращение безработицы – как прямая цель наряду с сохранением стабильности в сфере занятости [8] (Litvin, 2023). Социальная безопасность определяется как состояние социальной сферы, обеспечивающее ее устойчивость и достойное качество жизни, и одновременно как деятельность органов власти по защите жизненно важных интересов – важнейшая составляющая национальной безопасности [18] (Sabirova, 2023). В этой оптике общество с нерешенными социальными проблемами само становится источником угроз, а социальная политика через перераспределение служит средством «погашения социальных конфликтов» [9] (Margulyan, 2011).

Эту связку кладет в основу «махаллинская» модель. В узбекской политической мысли безработица прямо квалифицируется как вопрос социальной безопасности: за общественными потрясениями последних десятилетий усматривается фактор безработицы, а незанятые слои рассматриваются как очаг рисков – преступности и восприимчивости к радикализму [2] (Azizov et al., 2023). Сокращение бедности осмысляется не как раздача пособий, а как задача публичного управления, поскольку высокий уровень бедности порождает социальную напряженность и недоверие к власти [4]. Доктринальный уровень закрепляет ту же логику: построение «сильного гражданского общества» через махаллю и обеспечение занятости прямо увязываются с общественной стабильностью [10].

Сравнительная эмпирика указывает на механику этой связки. Квазиэкспериментальные оценки по Бразилии показывают, что потеря работы повышает вероятность преступления в среднем на 23%, а право на пособие по безработице полностью нейтрализует этот эффект, пока выплачивается [26] (Britto et al., 2022). Институциональные условия Бразилии и узбекской махалли различны, поэтому результат следует читать как теоретическую аналогию: адресная активация и субсидии способны выполнять ту же функцию разрыва связки «потеря дохода – правонарушение», что и страхование, но проверка на узбекском материале требует собственных данных. На макроуровне для ряда развивающихся стран Восточной Африки установлена статистически значимая связь между молодежной безработицей и политической нестабильностью, объясняемая аномией и относительной депривацией, хотя количественные оценки эффекта неустойчивы [28] (Demeke, 2022). Занятость работает и как канал политической интеграции: трудовой опыт формирует политические установки и участие [40] (Selenko et al., 2025), а безработица умеренно снижает электоральную активность, прежде всего у молодежи [35] (Österman et al., 2024).

Политически данная конструкция ориентирована на формирование легитимности результата (performance legitimacy): теоретически предполагается, что удовлетворенность благосостоянием и безопасностью способна укреплять поддержку государства [45] (Zhao, 2009). Но занятость через махаллю работает не изолированно: она встроена в модель трех опор авторитарной устойчивости – легитимации, кооптации и репрессии [29] (Gerschewski, 2013). «Махаллинская семерка» соединяет все три контура, поскольку наряду с распределением благ (легитимация и кооптация) включает профилактического инспектора (надзорно-репрессивный контур). «Социальный договор», встроенный в реформу, состоит в том, что государство принимает обязательство по активации занятости и выводу из бедности, предполагая взамен лояльность и стабильность. Однако именно легитимирующий эффект остается наиболее слабым звеном доказательства: сравнительная теория его подтверждает, на узбекском же материале он не измерен. Более того, легитимность, купленная распределением, обратима: как показывает опыт постсоветского «авторитарного велфера», адресные трансферты усиливают зависимость населения от государства и потому уязвимы к фискальным шокам [41] (Sharafutdinova, 2024).

Ограничения и риски: разрыв между дизайном и реализацией

На стыке нормативного замысла и практики модель обнаруживает свои пределы, поэтому анализ рисков составляет содержательное ядро исследования. Первый и центральный риск – расширение дискреции низовой бюрократии, способное создавать условия для клиентелистского распределения. Наделение «семерки» обязательными полномочиями при недостаточной определенности специальных процедур обжалования в рассмотренных нормативных документах может создавать пространство для произвольных решений, а «уличная» логика исполнения – селекция «заслуживающих», рационирование, стереотипизация клиентов – делает разрыв между правилом и практикой структурным, а не случайным [32] (Lipsky, 2010). Опасность усиливается встроенностью распределения в неформальные общинные нормы: махалля предписывает делиться ресурсами со «своими», и эти нормы прямо воздействуют на публичное управление [44] (Urinboyev et al., 2022). Сравнительная политология описывает механизм: авторитарные режимы предпочтительно направляют распределяемые блага локально влиятельным семьям, которые используют родственные сети для мобилизации поддержки и выявления нелояльных [25] (Bandiera et al., 2026). Для самого Узбекистана этот риск не привнесен извне: неопатримониальный характер управления и укорененность патронажных сетей описаны как системная черта, ограничивающая реформы [31] (Ilkhamov, 2007). Перенесенный на почву махалли, механизм способен превращать адресную помощь в ресурс поддержания лояльности, а «социальный договор» – в отношения патронажной зависимости. В безэлекторальной системе речь идет не об электоральной покупке голосов, а о дискреционном патронаже и «репрессивной помощи» [36] (Pan, 2020) – обусловленном распределении благ за лояльное поведение, ближе к реляционному клиентелизму, чем к его электоральной форме. Родственный сюжет описан на китайском материале: антибедностная программа «дибао» через «просачивание» приоритета стабильности в неполитическую сферу превратилась в инструмент репрессивной помощи и контроля «проблемных» групп – эмпирический случай той же конверсии [36] (Pan, 2020).

Второй риск – устойчивость неформальной занятости: поскольку инструментом формализации служит признание владельцев приусадебных участков официально занятыми, часть новых статусов носит учетный характер, а смешение понятий искажает оценку результата [17]. Третий риск – региональные разрывы: при среднем уровне безработицы порядка 8,9% в 2022 году отдельные регионы устойчиво его превышают, а нагрузка соискателей на вакансию различается кратно [7] (Kurbonov, 2023), что позволяет предположить неодинаковую результативность единой модели в разных регионах. Четвертый риск – охват и исключение: адресная модель точна ровно настолько, насколько точны реестры, тогда как встроенность правоохранительного контура в социальную помощь смещает восприятие поддержки от права к условному благу за «правильное» поведение. В процедурных терминах это дефицит throughput-легитимности – подотчетности, прозрачности и равного доступа [39] (Schmidt, 2013).

Из природы рисков вытекают институциональные средства их смягчения, сужающие разрыв между дизайном и реализацией. Первое – вынесение оценки нуждаемости за пределы «семерки»: независимый цифровой инструмент адресации на верифицируемых данных снижает пространство усмотрения и сопротивляется давлению родственных сетей. Второе – внешний аудит государственных целевых фондов с публичной отчетностью, размыкающий совмещение распорядительной и контрольной ролей. Третье – формальный механизм обжалования решений «семерки», переводящий поддержку из условного блага в защищаемое право. Эти меры не устраняют политическую функцию модели, но переводят ее из режима усмотрения в режим правил, при котором «социальный договор» перестает быть только проектным допущением.

Махалля в сравнительной перспективе Центральной Азии

Специфика узбекского случая проявляется в сравнении с соседями. Общий фон региона – крайне низкий институциональный потенциал местных органов: в Казахстане, Кыргызстане, Таджикистане и Узбекистане они лишены реальной автономии и зависят от центра, а низовое управление во многом определяется неформальными сетями и патронажем [43] (Urinboyev, 2015). Но траектории расходятся: у соседей формальные низовые структуры – айыл окмоту в Кыргызстане, джамоаты в Таджикистане – остаются слабыми. А реальное распределение ресурсов идет вне устойчивой административной вертикали [43] (Urinboyev, 2015).

Узбекская модель выделяется двумя чертами. Во-первых, вместо сосуществования с параллельными локальными авторитетами государство поглощает их в единую вертикаль, встраивая традиционную махаллю в исполнительный аппарат – то есть проводит конверсию, а не замещение института [33] (Mahoney et al., 2010). Во-вторых, в узбекской модели адресная помощь институционально сопряжена с профилактикой правонарушений и механизмами социального контроля, что позволяет поставить вопрос о ее потенциальной функции политической интеграции и поддержания лояльности. Именно это позволяет интерпретировать махаллю как выраженный тип встроенного в государство общинного управления [38] (Read et al., 2009), где низовое сообщество действует как огосударствленный оператор, соединяющий распределение благ с функциями социального контроля. Речь идет не столько об абсолютной уникальности, сколько о крайней точке общего для постсоветских автократий спектра: сравнительный анализ фиксирует конвергенцию траекторий их социальной политики [37] (Panaro, 2024), на фоне которой Узбекистан отличается наибольшей глубиной огосударствления общинного института при сохранении традиционной оболочки.

Обсуждение

Полученная картина позволяет ввести узбекский кейс в несколько исследовательских дискуссий и уточнить их. Литература по институциональным изменениям рассматривает конверсию преимущественно на материале развитых демократий [33] (Mahoney et al., 2010). Узбекский случай показывает, что в авторитарном контексте конверсия традиционного института самоуправления протекает быстрее и полнее, доводясь до создания низового аппарата исполнительной власти. Официальная и близкая к ней национальная традиция трактует махаллю как партнера государства и проводника социально ориентированной политики [6; 11] (Muminov et al., 2018); независимые исследования – как инструмент социального контроля [42; 44] (Urinboyev, 2011; Urinboyev et al., 2022). Настоящая статья снимает это противоречие, показывая, что обе характеристики описывают один институт в разных его функциях.

Сходно уточняется и сравнительный аргумент. Исследования авторитарного велфера утверждают, что адресная социальная помощь служит опорой лояльности и уязвима к фискальным шокам, а социальная политика постсоветских режимов обнаруживает общие траектории конвергенции [36; 37; 41] (Pan, 2020; Panaro, 2024; Sharafutdinova, 2024). Узбекский материал согласуется с этим тезисом и позволяет дополнить его низовым, общинно-опосредованным измерением, менее выраженным в рассмотренных централизованных кейсах Китая и России. Зарубежная эмпирика связки «занятость – стабильность» (Бразилия, группа развивающихся стран) не столько подтверждает узбекскую модель, сколько указывает на механизм, который в узбекских условиях реализуется иначе – не через страхование, а через дискреционную адресную поддержку на уровне сообщества [26; 28] (Britto et al., 2022; Demeke, 2022); отсюда и потребность в собственной доказательной базе. Ключевой вклад работы – перенос фокуса с нормативного описания на разрыв между дизайном и реализацией и на перераспределение власти. Отсюда направления дальнейших исследований: региональная проверка связки «безработица – правонарушения», опросная оценка легитимирующего эффекта и микроанализ роли родственных сетей в распределении средств [25; 26; 44] (Bandiera et al., 2026; Britto et al., 2022; Urinboyev et al., 2022).

Заключение

Проведенный анализ показывает, что в 2021–2025 гг. институт махалли в Узбекистане подвергся институциональной конверсии: сохранив форму самоуправления, он был превращен в низового оператора социально-трудовой политики, а обеспечение занятости приобрело политическую функцию. Каркас вокруг помощника хокима и «Махаллинской семерки» перевел политику занятости с уровня категорий на уровень домохозяйства и перераспределил власть – усилив исполнительную вертикаль и «уличную» бюрократию, ослабив автономию схода граждан и поставив домохозяйство в зависимость от дискреционного решения.

Через махаллю государство связывает работу с общественной стабильностью, профилактикой правонарушений и легитимностью результата. Однако легитимирующий эффект остается не доказанным фактом, а проектным допущением: анализ дизайна фиксирует намерение и механизм, но не измеряет результат. Между нормативным замыслом и практической реализацией может сохраняться разрыв, создающий условия для расширения дискреции низовой бюрократии, клиентелистского распределения, сохранения неформальной занятости и воспроизводства региональных различий. Без предложенных институциональных гарантий – независимой оценки нуждаемости, внешнего аудита фондов с публичной отчетностью и механизма обжалования – махалля рискует превратиться из института интеграции в канал избирательного распределения и администрирования лояльности. Узбекский опыт представляет редкий тип встроенного в государство общинного управления и значимый для Центральной Азии случай институциональной трансформации социально-трудовой политики, устойчивость которого определяется способностью государства подчинить низовое распределение проверяемым правилам.