Институциональные аспекты реализации повестки дня в области устойчивого развития и ESG-политики в России и странах BRICS+

Введение. К середине второго десятилетия после принятия Повестки дня в области устойчивого развития на период до 2030 года глобальная дискуссия сместилась от вопроса о признании Целей устойчивого развития (далее – ЦУР) к вопросу об институтах их практической реализации. Согласно оценке ООН по итогам 2025 года высокая степень достижения наблюдается лишь у 35% ЦУР, в то время как по 47% целей прогресс остается недостаточным, а по 18% наблюдается регресс относительно базового уровня 2015 года [50]. Изменения в экономической, экологической, геополитической и технологической сферах создают не только множество возможностей для сотрудничества, но также формируют определенные риски и проблемы. В связи с этим процессом глобальные проблемы человечества приобретают еще большую актуальность как для мира в целом, так и для отдельных стран.

Параллельно усиливается роль политики в области ESG как инструмента формализации всех трех компонентов устойчивого развития: экологического, социального и управленческого. В глобальном обзоре ОЭСР отмечается, что в 2022 г. почти 9,6 тыс. листинговых компаний с совокупной капитализацией 85 трлн долл. раскрывали информацию в области устойчивости и ESG, что отражает переход от добровольных практик к формированию новых принципов корпоративного поведения [41]. В то же время Всемирный экономический форум (далее – ВЭФ) указывает на усиление фрагментации мирового пространства в целом, в котором экологические, социальные, геополитические и технологические вызовы накладываются друг на друга и повышают значение институтов глобального управления и реагирования на указанные риски [52].

Особый интерес в данном контексте представляет рассмотрение стран, входящих в расширенный состав межгосударственного объединения BRICS, которое в последние годы превратилось из платформы для политического диалога пяти крупных развивающихся экономик в расширенное объединение с 11 полноправными государствами-участниками [27]. На саммите в Рио-де-Жанейро в 2025 г. устойчивое развитие было обозначено как один из ключевых элементов более инклюзивного и справедливого глобального управления, а лидеры BRICS приняли отдельную рамочную декларацию по климатическому финансированию [28; 29]. Однако при внешней идентичности политической риторики все страны BRICS+ существенно различаются по глубине интеграции ЦУР в национальные (страновые) стратегии, а также по уровню регуляторной зрелости ESG-политики.

Таким образом, актуальность настоящего исследования обуславливается тремя обстоятельствами. Во-первых, расширение BRICS требует переосмысления самой категории «BRICS+» применительно к институциональному анализу (поскольку в объединение вошли государства с существенно различающимися административными традициями, рыночными институтами и глубиной регулирования) [3]. Во-вторых, значительная часть отечественной и зарубежной литературы посвящена либо корпоративным эффектам ESG, либо отдельным странам, тогда как сопоставимый анализ национальных институциональных архитектур устойчивого развития внутри расширенного BRICS пока остается ограниченным. В-третьих, для Российской Федерации такая постановка вопроса имеет практическое значение, поскольку позволяет оценить собственную модель в сопоставлении не только с традиционными странами BRICS, но и с новыми участниками объединения.

Цель настоящей статьи состоит в разработке методики проведения сопоставимой оценки уровня институциональной зрелости механизмов реализации политики в области устойчивого развития и ESG-политики в расширенном объединении BRICS+ (поскольку различия в национальных правовых системах и несогласованность существующих рейтингов затрудняют прямое сопоставление данных стран). Гипотеза исследования заключается в том, что различия между странами BRICS+ определяются не столько формальным наличием нормативных документов в области устойчивого развития и ESG, сколько степенью сопряжения трех институциональных блоков: государственного стратегического планирования, публичного мониторинга и отчетности, а также рыночных механизмов ESG-раскрытия и устойчивого финансирования.

Теоретические основы исследования. В российской научной литературе институциональное измерение устойчивого развития и ESG-политики все чаще рассматривается в качестве многоуровневой системы. Так, А.Б. Берендеева показывает, что устойчивое развитие в современной экономике формируется не только под влиянием международных норм, но и через трансформацию внутренних институтов координации, ответственности и распределения стимулов [1]. В работе других авторов подчеркивается, что российская и зарубежная практика внедрения ESG-стандартов движется от фрагментарных добровольных инициатив к институциональному закреплению требований в сфере отчетности, корпоративного управления и финансового регулирования [2]. Похожую логику развивает в своей работе Е.В. Жукова, отмечая переход ESG-повестки из области репутационного менеджмента в зону системного государственного и рыночного регулирования [4].

Для российского контекста важны исследования, связывающие ESG с промышленной и региональной политикой. М.Ф. Замятина и С.В. Тишков показывают, что ESG-факторы становятся частью стратегий российских компаний и регионов, влияя не только на устойчивость, но и на инновационное развитие территорий [5]. Л.Д. Капранова и О.А. Полищук рассматривают ESG-трансформацию как новую парадигму устойчивого развития российской экономики, подчеркивая необходимость сопряжения государственного регулирования, корпоративной практики и инвестиционных механизмов [6]. Коллектив авторов связывает ESG-менеджмент с факторами стратегического успеха компании [7], а А.Н. Маврин и соавторы трактуют ESG-стратегию как концептуальную основу институционального построения бизнеса [8]. В работах И.Д. Соболева и И.А. Чувычкиной особый акцент сделан на странах BRICS и на различиях в режимах корпоративной отчетности, зеленого финансирования и нормативного закрепления ESG-практик [9; 10].

Говоря о зарубежной литературе и исследованиях, отметим, что в рамках них можно выделить три группы исследований. В рамках первой группы исследователи фокусируются преимущественно на корпоративном уровне и связывают устойчивость компании и качество институтов управления с долгосрочной результативностью. Так, Р.Г. Экклз, И. Иоанну и Г. Серафейм при проведении сравнительного анализа выявили более развитые организационные процессы у компаний с устойчивой архитектурой управления [14]. Анализ, проведенный коллективом авторов из Германии, подтвердил наличие преимущественно положительной связи между ESG-практиками и финансовыми результатами, которая зависит от контекста и качества измерений [16]; а результаты работы авторов из Гарвардской школы бизнеса дополнительно обосновали значимость материальных ESG-факторов [18].

В рамках второго направления, которое посвящено корпоративному управлению и раскрытию информации, исследователи показали, что инвесторы используют ESG-информацию прежде всего для оценки рисков и качества корпоративного управления [11], влияние ESG на стоимость компании зависит от полноты и качества раскрытия [15], а результативность устойчивых практик – от институционального контекста и корпоративного управления [17; 21].

Также результаты зарубежных исследований показывают наличие положительной взаимосвязи между ESG-факторами с результатами компаний при наличии соответствующих институциональных и правовых рамок [12; 22]. При этом заметно смещение фокуса исследований с ESG-раскрытия к совершенствованию регуляторных требований, а также стандартов корпоративной отчетности и прозрачности контролируемых органов [19; 20].

В рамках третьей группы авторы исследуют в большей степени сопоставимость ESG-показателей и рейтинговых оценок (в том числе, не только на корпоративном, но и на страновом уровне). Так, Ф. Берг, Дж. Кёльбель и Р. Ригобон выявили разрозненность существующих ESG-рейтингов, ограничивающую их использование как единственного инструмента межстранового сравнения [13], а Я.А. ван Зантен установил слабую связь между ESG-рейтингами и показателями фактического воздействия компаний на достижение ЦУР ООН [24]. В связи с вышеизложенным в настоящей статье сравниваются не имеющиеся страновые рейтинги или позиции стран в международных рейтингах, а формализованные документы: стратегии, механизмы координации и мониторинга, требования к раскрытию информации и инфраструктура устойчивого финансирования по каждой из рассматриваемых стран.

Материалы и методы. Эмпирическая база исследования сформирована на основе официальных документов и открытых материалов органов государственной власти, центральных банков, регуляторов финансового рынка, национальных статистических служб и фондовых бирж стран BRICS+, а также документов ООН, ОЭСР, Всемирного банка, Всемирного экономического форума и официальных материалов BRICS. В качестве BRICS+ в работе авторами рассматриваются 11 полноправных членов объединения, а именно: Бразилия, Россия, Индия, Китай, Южная Африка, Египет, Эфиопия, Иран, Саудовская Аравия, ОАЭ и Индонезия [27] (партнерские страны BRICS в исследование не включены, поскольку их правовой и институциональный статус внутри объединения остается формирующимся, а нормативная правовая база на данный момент неоднородна).

Методологически в центре внимания настоящей работы находится не фактическое достижение странами тех или иных ЦУР в количественном выражении, а уровень институциональной готовности стран к системной реализации политики в области устойчивого развития и ESG-политики. Подобный подход, с позиции авторов, позволяет избежать методических искажений, связанных с несопоставимостью внешних рейтингов и различиями в национальных статистических системах [13; 24].

Во избежание двойственности трактования понятийного аппарата и для формализации понятия «институциональная зрелость» авторами была разработана матрица из пяти бинарных критериев, используемая далее в исследовании, где:

1. «С» – «стратегическая интеграция»: наличие в стране действующей национальной стратегии или плана, закрепляющего достижение ЦУР и аспекты в рамках ESG-политики;

2. «К» – «координация»: наличие в стране ответственного органа власти либо нормативно закрепленного распределения полномочий в рассматриваемой области;

3. «М» – «мониторинг»: наличие в стране периодической публичной отчетности, официальной системы показателей, добровольного национального обзора в области устойчивого развития или ESG-политики;

4. «Р» – «корпоративное раскрытие»: наличие в стране нормативных требований (или официальных рекомендаций) по раскрытию информации об устойчивом развитии для компаний, эмитентов либо финансовых организаций;

5. «Ф» – «устойчивое финансирование»: наличие в стране официальной таксономии устойчивого финансирования или нормативно закрепленныз инструментов зеленого и устойчивого финансирования.

По каждому критерию стране присваивалось значение «1» при наличии действующего официального правового акта в рассматриваемой области и «0» – при его отсутствии или при наличии единичного документа. Итоговый показатель институциональной зрелости рассчитывался как сумма пяти признаков: Kᵢ = Σxᵢⱼ, где

Kᵢ – интегральная оценка уровня институциональной зрелости i-й страны,

xᵢⱼ – бинарная оценка по j-му критерию.

Для интерпретации результатов была использована следующая шкала: 5 баллов – «высокая степень зрелости»; 4 балла – «средняя»; 3 балла – «формирующаяся»; от 0 до 2 баллов – «фрагментированная» институциональная архитектура.

В таблице 1 представлены правовые основы для проведения оценки уровня развития институциональной архитектуры устойчивого развития и ESG-политики в странах BRICS+. Таким образом, в представленной таблице зафиксированы официально принятые на страновом уровне элементы национальной архитектуры, которые затем кодируются по единому правилу. С позиции авторов для дальнейшего межстранового сопоставления в расширенном BRICS такой подход оправдан, поскольку позволяет выявить институциональные пробелы и различия в правовом отношении между странами (таблица 1).

Таблица 1. Правовые основы для проведения оценки уровня развития институциональной архитектуры устойчивого развития и ESG-политики в странах BRICS+

Результаты. Официальная повестка BRICS в 2025–2026 гг. фиксирует явный сдвиг от общей декларации о сотрудничестве к более предметному обсуждению политики в области устойчивого развития, климатических изменений, устойчивого финансирования и технологической кооперации. В Рио-де-Жанейрской декларации 2025 г. одной из базовых целей сотрудничества расширенного BRICS названы устойчивое развитие и инклюзивный рост [29]. Дополнительную конкретизацию этому направлению придала Рамочная декларация лидеров BRICS по климатическому финансированию, которая ориентирована на более справедливую архитектуру международной финансовой системы для поддержки климатических и устойчивых преобразований [28].

При этом мировые аналитические центры фиксируют общий дефицит институциональной согласованности в сфере устойчивого развития. Так, Организация экономического сотрудничества и развития (далее – ОЭСР) указывает, что развивающимся странам требуются согласованные системы показателей ESG-раскрытия и оценки устойчивости и инструменты устойчивого финансирования для ускорения «зеленого» перехода [40]. Всемирный банк отмечает быстрое распространение практик устойчивого банковского и финансового регулирования на развивающихся рынках, однако подчеркивает различия в глубине внедрения и в охвате финансовых сегментов [51]. В совокупности это означает, что для стран BRICS+ основным вопросом становится уже не принятие ESG-повестки как таковой, а институциональная способность перевести ее в механизмы управления, мониторинга и устойчивого финансирования.

Сравнение официальных документов стран BRICS+ показывает, что практически во всех странах устойчивое развитие и ESG-политика встроены в правовые системы стран, но механизмы для практической реализации целей, заявленных в данных документах, заметно различаются. Так, к группе стран с высокой институциональной зрелостью (Kᵢ = 5) были отнесены Бразилия, Россия, Китай, Египет и Индонезия. Во всех пяти случаях документально подтверждено сочетание документов в области стратегического планирования, публичного мониторинга, правил корпоративного раскрытия и устойчивого финансирования. Национальные модели различаются по инструментам, однако включают полный набор исследуемых авторами пяти элементов [26; 30; 31; 35–38; 42–44].

Дополнительное значение в части присвоения высокого уровня зрелости для России имеют рекомендации Банка России по учету ESG-факторов и методические рекомендации по раскрытию отчетности в области устойчивого развития [26; 35]. В Китае реализация Повестки-2030 поддерживается сильной межведомственной координацией и встроенностью в общую модель государственного развития [36]. Египет сформировал обновленную Vision 2030, прямо увязанную с Повесткой ООН и Африканской повесткой-2063, а его регулятор в финансовой сфере продвигает требования к ESG- и климатическому раскрытию [31; 32]. Индонезия демонстрирует один из наиболее целостных подходов среди новых членов BRICS: национальное планирование в сфере ЦУР сочетается с активной ролью Министерства национального планирования развития и Национального агентства по планированию развития Индонезии (Bappenas [1]) и развитием таксономии устойчивого финансирования [38; 42].

Средний уровень зрелости (Kᵢ = 4) по результатам анализа был определен для Индии, Южной Африки, Саудовской Аравии и ОАЭ. Стратегия, координация, мониторинг и корпоративное раскрытие в этих странах подтверждены, но единая национальная инфраструктура устойчивого финансирования в использованном документальном массиве недостаточно формализована [25; 39; 45–49]. Южная Африка обладает развитой биржевой инфраструктурой раскрытия информации благодаря руководству по раскрытию информации об устойчивом развитии, разработанному Йоханнесбургской фондовой биржей («JSE Sustainability Disclosure Guidance») [49], а также институциональной координацией через механизмы DPME и NPC [48], однако государственный и рыночный контуры реализации повестки устойчивого развития пока не образуют целостную систему.

В Саудовской Аравии ESG-повестка встроена в Стратегию «Vision 2030» и все активнее продвигается на уровне биржевой инфраструктуры, где с 2021 г. действуют правила «ESG Guidelines», а также усиливается работа по формированию стандартов устойчивого финансирования [45; 46]. В ОАЭ институциональное продвижение обеспечивается через рыночную инфраструктуру и стандарты для листинговых компаний, которые увязаны с национальными стратегическими документами [26], однако, с позиции авторов, требуется большая межсекторная унификация.

Эфиопия (Kᵢ = 3) и Иран (Kᵢ = 2) по результатам анализа отнесены к странам с формирующейся или фрагментированной архитектурой. Так, в Эфиопии существует национальная стратегия, а также определенный документальный контур для проведения мониторинга, но не формализованы единые требования к раскрытию нефинансовой информации и устойчивому финансированию [33; 34]. Говоря об Иране, отметим, что в открытом доступе авторами была найдена информация о прогрессе страны в части достижения ЦУР, однако остальные рассматриваемые параметры (координация, раскрытие и финансовая инфраструктура) остаются недостаточно интегрированными в правовое поле страны [50].

Резюмируя, ключевое различие между рассмотренными странами BRICS+ состоит в том, что признание необходимости интеграции в национальные стратегии целей устойчивого развития и ESG-политики уже почти стало универсальным для всех, тогда как степень фактической интеграции этой политики в формализованные механизмы ESG-регулирования и устойчивого финансирования остается неоднородной, что отражено в сравнительной матрице институциональной зрелости (расчет итогового показателя Kᵢ и группировка стран представлены в таблице 2).

Таблица 2. Результаты интегральной оценки уровня институциональной зрелости реализации повестки устойчивого развития и ESG-политики в странах BRICS+

Полученные страновые значения позволяют проверить рабочую гипотезу исследования: критерий «стратегическая интеграция» выполняется всеми странами и поэтому не дифференцирует выборку. Основные различия формируют критерии «Р» (раскрытие) и «Ф» (устойчивое финансирование): у стран с Kᵢ = 5 оба элемента институционально закреплены; при Kᵢ = 4 отсутствует либо недостаточно подтверждена единая инфраструктура устойчивого финансирования; при Kᵢ ≤ 3 слабее представлены также механизмы раскрытия и координации.

Обсуждение. Полученные в ходе проведенного исследования результаты позволяют сформулировать несколько ключевых выводов (не лишенных при этом дискуссионности). Почти все страны BRICS+ уже прошли этап нормативного признания устойчивого развития и политики в области ESG как стратегического приоритета. Но в настоящее время проблема смещается в институциональную плоскость: интегрированы ли между собой стратегические цели страны и межгосударственные цели, а также насколько официальная статистика, требования к корпоративному раскрытию и механизмы финансирования сведены в единую управленческую логику. При этом подчеркнем, что расширение BRICS создает условия для обмена регуляторными практиками, но не требует тотальной унификации национальных моделей.

В результате исследования были выявлены три типа институционального разрыва: межведомственный (отсутствие у страны единого координирующего органа и системы мониторинга); рыночно-регуляторный (у страны наблюдается разрыв между государственными стратегиями и требованиями к корпоративному раскрытию информации); финансовый (отсутствие в стране таксономии устойчивого финансирования либо единых правил отбора устойчивых проектов).

Для России полученное значение оценки Kᵢ = 5 подтверждает полноту формальной нормативно-правовой архитектуры, но не доказывает высокую результативность ESG-политики [26; 35; 43; 44]. Отдельно отметим, что для России приоритетом является устранение рыночно-регуляторного разрыва посредством унификации показателей отчетности, процедур верификации и критериев проектного финансирования, тогда как для стран с Kᵢ = 4 приоритетом служит завершение процессов формирования инфраструктуры устойчивого финансирования, а для стран с Kᵢ ≤ 3 –формирование базового контура мониторинга и раскрытия.

Заключение. Резюмируя, проведенное исследование показало, что уровень институциональной зрелости реализации повестки в области устойчивого развития и ESG-политики в странах BRICS+ определяется сочетанием комплекса взаимосвязанных элементов, а не наличием конкретного документа или стратегии как таковой. Бинарное кодирование официальных документов выявило высокий уровень институциональной формализации у Бразилии, России, Китая, Египта и Индонезии (Kᵢ = 5), средний – у Индии, Южной Африки, Саудовской Аравии и ОАЭ (Kᵢ = 4), формирующийся – у Эфиопии (Kᵢ = 3) и фрагментированный – у Ирана (Kᵢ = 2). Главным фактором, влияющим на полученные результаты, выступило наличие формализованных требований к раскрытию нефинансовой информации и инфраструктуры устойчивого финансирования у страны.

Прикладной вывод для России заключается в необходимости связать в единую систему национальные цели развития, статистический мониторинг достижения ЦУР ООН (который уже ведется Росстатом, Банком России и Минэкономразвития России), корпоративную отчетность и отбор «устойчивых» проектов через единые показатели и процедуры верификации. Для BRICS+ перспективным направлением может послужить согласование внутри стран-членов объединения минимального набора сопоставимых правил раскрытия нефинансовой информации и классификации устойчивых проектов (без унификации национальных моделей). Дальнейшие исследования могут быть связаны с дополнением предложенного оценочного инструментария динамическими показателями исполнения целей ESG-политики, установленных в нормативных документах, а также объемом страновых рынков устойчивого финансирования и качеством верификации данных.

В целом результаты исследования позволяют утверждать, что дальнейшее развитие BRICS+ будет зависеть от способности стран-участниц не только обмениваться политическими декларациями, но и сближать институциональные решения в области устойчивого развития и ESG-политики. Для России это открывает возможность использовать BRICS+ не только как площадку для внешнеполитического диалога, но и как пространство для выработки сопоставимых и практически применимых инструментов в части реализации целей устойчивого развития.

[1] Министерство национального планирования развития и Национальное агентство по планированию развития Индонезии (аббревиатура от англ. «Badan Perencanaan Pembangunan Nasional»).