Экономика неравенства: кумулятивная причинность воспроизводства бедности как системной проблемы обеспечения экономической безопасности региона

Введение

Современная региональная экономика все в большей степени отходит от трактовки бедности как пассивного следствия недостаточного дохода [11-16, 17, 18] (Sen, 2016; Milanovich, 2017; Piketti, 2015; Adzhemoglu et al., 2024; Livshits et al., 2017; Ovcharova, 2009; Shevyakov et al., 2009; Shevyakov et al., 2001). В научной литературе бедность анализируется как состояние, способное закрепляться и воспроизводиться за счет положительных обратных связей между доходами, накоплением активов, доступом к образованию, качеством среды жизнедеятельности и институциональными условиями развития. В рамках концепции кумулятивной причинности исходные различия не нивелируются автоматически, а при определенных условиях усиливаются, формируя устойчивую асимметрию пространственного развития [1, 2] (Berger, 2008; Carter et al., 2006).

Для регионального уровня это означает, что бедность перестает быть исключительно социальной проблемой и приобретает свойства угрозы экономической безопасности. Если значительная часть населения территории ограничена в доступе к качественным рабочим местам, образованию, здравоохранению, энергетическим и жилищным ресурсам, регион утрачивает способность к устойчивому расширенному воспроизводству. Российские исследования прямо связывают межрегиональное неравенство качества и уровня жизни, а также дифференциацию социально-экономического развития с внутренними угрозами экономической безопасности страны и ее регионов [4, 5] (Bobkov et al., 2012; Lipatova et al., 2016).

Научная проблема состоит в том, что в исследованиях региональной безопасности бедность нередко рассматривается как один из множества индикаторов неблагополучия, тогда как ее воспроизводящий механизм остается недостаточно раскрытым. Между тем именно механизм самоподдержания бедности позволяет объяснить, почему отдельные территории, несмотря на циклические улучшения макроэкономической конъюнктуры и меры бюджетного перераспределения, продолжают сохранять позиции отстающих регионов. Исходя из этого, цель статьи заключается в раскрытии кумулятивной причинности воспроизводства бедности как системной проблемы обеспечения экономической безопасности региона.

Материалы и методы

Исследование выполнено в логике IMRAD на основе качественного синтеза научных работ, посвященных пяти взаимосвязанным направлениям: теории кумулятивной причинности; экономике ловушек бедности; межрегиональному неравенству в России; пространственным ограничениям внутренней миграции; влиянию бюджетного выравнивания и социальной политики на сглаживание региональных диспропорций. Эмпирико-теоретическую базу составили статьи, опубликованные в рецензируемых отечественных и зарубежных журналах по региональной экономике, развитию, сравнительной экономике и социальной политике [1-16] (Berger, 2008; Carter et al., 2006; Guriev et al., 2015; Bobkov et al., 2012; Lipatova et al., 2016; Martinez-Vazquez et al., 2008; Dorofeev, 2023; Oshchepkov et al., 2023; Zubarevich et al., 2024; Yoon, 2024; Sen, 2016; Milanovich, 2017; Piketti, 2015; Adzhemoglu et al., 2024; Livshits et al., 2017; Ovcharova, 2009).

Методологическую основу составили системный подход, позволяющий рассматривать бедность как элемент более широкой конфигурации регионального воспроизводства; институциональный подход, раскрывающий роль перераспределительных и управленческих механизмов; а также пространственный подход, акцентирующий значение территориальной неоднородности, мобильности и инфраструктурных ограничений. В качестве основных методов использованы сравнительный анализ, структурно-логическое моделирование, обобщение результатов эмпирических исследований и интерпретация их в контексте проблематики экономической безопасности региона.

Результаты

В современных условиях развитие Российской Федерации осуществляется под воздействием совокупности глобальных вызовов, оказывающих существенное влияние на динамику социально-экономического неравенства. К числу наиболее значимых факторов, определявших в последние годы уровень социально-экономического благополучия населения, относятся кризисные явления в мировой экономике и финансовой системе, в том числе мировой финансовый кризис 2008 года, санкционное давление, введённое в отношении России в 2014 году, а также последствия пандемии коронавирусной инфекции и иных макроэкономических шоков [19] (Usmanov, 2024). Совокупное действие указанных факторов обусловило усиление дифференциации доходов населения и обострение проблем бедности в отдельных социальных группах и территориях (рисунок 1).

Рисунок 1. Распределение численности населения по размерам соотношения денежных доходов и границы бедности по федеральным округам РФ за 2024 год, в %

Источник: составлено автором на основе статистических данных сайта Единой межведомственной информационно-статистической системы (ЕМИСС) [21, 22].

Представленное изображение визуализирует межокружную дифференциацию показателя, связанного с соотношением денежных доходов населения и границы бедности, по федеральным округам Российской Федерации за 2024 г. Наиболее высокие значения зафиксированы в Центральном федеральном округе (19,7%) и Приволжском федеральном округе (19,6%), несколько ниже – в Сибирском федеральном округе (15,2%). Минимальные значения наблюдаются в Дальневосточном (7,2%), Северо-Западном (7,3%) и Уральском (7,7%) федеральных округах. Тем самым изображение фиксирует заметную пространственную неоднородность рассматриваемого показателя и позволяет предположить наличие выраженных межокружных различий в доходной обеспеченности населения относительно установленной черты бедности.

При этом в целом прослеживается тенденция к снижению доли населения с денежными доходами ниже величины прожиточного минимума. Вместе с тем масштаб бедности в стране продолжает оставаться значимым: в 2021 году за чертой бедности находилось около 11 % населения Российской Федерации (рисунок 2). Это свидетельствует о сохранении структурных ограничений в сфере повышения уровня жизни населения и необходимости дальнейшего совершенствования механизмов социальной и экономической политики.

Рисунок 2. Численность населения России с денежными доходами ниже границы бедности (величины прожиточного минимума), в %, в млн. чел.

Источник: составлено на основе статистических данных сайта Единой межведомственной информационно-статистической системы (ЕМИСС) [21, 22].

График демонстрирует в целом выраженную нисходящую динамику по обеим кривым, что позволяет говорить о долгосрочном сокращении масштабов бедности как в относительном, так и в абсолютном выражении. Если в начале периода значения составляли 34% населения и 49 млн человек, то к 2024 г. они снизились до 7% и 10 млн человек соответственно. Вместе с тем траектория снижения не является линейной: в ней отчетливо выделяются фазы ухудшения и последующей коррекции, что указывает на высокую чувствительность показателя к макроэкономическим шокам и структурным изменениям экономики.

Наиболее проблемными участками кривых выступают 1992–1994 гг., 1998–2000 гг. и 2015–2016 гг. В эти периоды наблюдается либо рост бедности, либо замедление ее сокращения. Особенно показателен рубеж 1998–2000 гг., когда после предшествующего снижения обе кривые вновь возрастают, что свидетельствует о неустойчивости позитивной динамики и о зависимости уровня бедности от кризисных явлений. Напротив, наиболее продолжительный и устойчивый этап снижения приходится на 2000-е гг., однако уже в конце десятилетия и в первой половине 2010-х гг. фиксируется стагнационный участок, когда относительные и абсолютные значения сокращаются крайне медленно. Следовательно, улучшение носило неравномерный характер и не исключало периодов консервации социального неблагополучия.

С аналитической точки зрения важным является то, что обе кривые движутся почти синхронно, однако их интерпретация не тождественна. Доля бедного населения отражает интенсивность распространения бедности, тогда как численность бедных в млн человек дополнительно зависит от демографической базы. Поэтому абсолютное и относительное снижение нельзя автоматически трактовать как одинаково сильное улучшение социально-экономической ситуации. Кроме того, график не содержит указания на методику расчета, источник данных и возможные изменения критериев бедности по годам, что ограничивает строгость выводов. В результате данный график убедительно фиксирует долговременное сокращение бедности, но сам по себе не позволяет однозначно судить ни о качестве этого снижения, ни о его устойчивости, ни о роли институциональных и методологических факторов в формировании наблюдаемой динамики.

Важными индикаторами, характеризующими степень социально-экономической дифференциации, выступают коэффициент фондов и коэффициент Джини (рисунок 3).

Рисунок 3. Дифференциация доходов в России

Источник: составлено на основе статистических данных сайта Единой межведомственной информационно-статистической системы (ЕМИСС) [21, 22].

Коэффициент фондов отражает уровень расслоения общества по доходам и позволяет оценить масштаб разрыва между наиболее и наименее обеспеченными группами населения. В международной практике считается, что превышение данным показателем пороговых значений 8–10 свидетельствует о высоком уровне дифференциации и сопряжено с рисками усиления социальной напряжённости.

Представленный график фиксирует в целом однонаправленную динамику двух показателей дифференциации доходов — децильного коэффициента фондов и коэффициента Джини, что позволяет говорить о высокой согласованности их движения. В период 1995-2007 гг. наблюдается преимущественно восходящий тренд: децильный коэффициент фондов возрастает с 13,5 до 16,7, а коэффициент Джини – с 0,387 до 0,422. Это свидетельствует об усилении имущественной поляризации и о расширении разрыва между крайними доходными группами населения. Следовательно, экономический рост данного периода не сопровождался адекватным выравниванием распределительных пропорций.

Начиная с конца 2000-х гг. график демонстрирует переход от фазы нарастания неравенства к фазе его относительной стабилизации и умеренного снижения. Однако данное снижение нельзя признать ни глубоким, ни устойчивым. После локального ослабления дифференциации в 2014-2021 гг. фиксируются разнонаправленные колебания, а в 2023-2024 гг. вновь прослеживается рост обоих показателей: децильный коэффициент фондов увеличивается до 15,5, коэффициент Джини – до 0,410. Это означает, что достигнутое ранее уменьшение неравенства носит ограниченный характер и не свидетельствует о формировании устойчивой тенденции к его преодолению.

Проведенный анализ показывает, что кумулятивная причинность воспроизводства бедности на региональном уровне формируется как минимум в пяти взаимосвязанных контурах.

Первый контур – производственно-доходный. Низкая производительность, слабая диверсификация региональной экономики и ограниченный платежеспособный спрос снижают потенциал расширения занятости и доходов. Это ограничивает накопление активов у домохозяйств и бизнеса, поддерживая состояние структурной уязвимости. Именно такая логика соответствует концепции кумулятивной причинности и теории ловушек бедности, согласно которым исходный недостаток ресурсов трансформируется в устойчивое отставание [1, 2] (Berger, 2008; Carter et al., 2006).

Второй контур – человеческий капитал. Низкие доходы уменьшают доступ к качественному образованию, здравоохранению и иным услугам воспроизводства рабочей силы. В результате снижаются будущая производительность, конкурентоспособность работников и инвестиционная привлекательность территории. В российских исследованиях межрегиональное неравенство качества и уровня жизни рассматривается как внутренняя угроза безопасности именно потому, что оно разрушает условия нормального воспроизводства человеческого потенциала [4, 5] (Bobkov et al., 2012; Lipatova et al., 2016).

Третий контур – пространственно-миграционный. Исследование внутренней миграции в России показало немонотонную связь между доходом и миграционным оттоком: в наиболее бедных регионах рост доходов сначала увеличивает эмиграцию, поскольку домохозяйства получают возможность профинансировать переезд. Это интерпретируется как признак географических ловушек бедности: часть населения хотела бы покинуть бедную территорию, но не располагает ресурсами для перемещения [3] (Guriev et al., 2015). Следовательно, низкая мобильность в отстающих регионах является не признаком устойчивости, а индикатором заблокированных адаптационных возможностей.

Четвертый контур – бюджетно-институциональный. Слабая налоговая база бедных территорий сочетается с высокой потребностью в социальных расходах, из-за чего региональная экономика становится более зависимой от трансфертов и менее способной финансировать развитие за счет собственных ресурсов. При этом результаты исследований показывают, что межбюджетное выравнивание действительно влияет на различия в обеспеченности, однако его фактические результаты существенно зависят от внутри региональной политики и институционального дизайна перераспределения [6] (Martinez-Vazquez et al., 2008). В более новых работах по России также подчеркивается неоднородность эффективности социальных финансовых моделей по регионам, что означает ограниченность чисто затратного подхода к борьбе с бедностью [7] (Dorofeev, 2023).

Пятый контур – инфраструктурно-депривационный. Бедность воспроизводится не только через денежный дефицит, но и через ограничения доступа к базовой инфраструктуре и жизненно важным услугам. Исследование энергетической бедности в России показало наличие значимых региональных различий даже в энергоизбыточной стране и подтвердило, что уязвимые домохозяйства могут испытывать устойчивую многомерную депривацию при сравнительно невысоком среднем национальном уровне такой бедности [10] (Yoon, 2024). Это расширяет трактовку бедности в региональной экономике: она должна пониматься как совокупность денежных, инфраструктурных и институциональных ограничений.

Анализ российских исследований межрегионального неравенства подтверждает, что различия между территориями сохраняют высокий и неоднородный характер. По данным Н. В. Зубаревич и С. Г. Сафронова, в России уровень межрегионального неравенства остается выше, чем в большинстве стран Европейского союза; его динамика в 2010-х и начале 2020-х гг. была разнонаправленной, а существенную роль играли ресурсная структура экономики и государственная перераспределительная политика [9] (Zubarevich et al., 2024). При этом рост трансфертов в кризисные периоды смягчал различия, но не устранял их фундаментальные причины [9] (Zubarevich et al., 2024).

Наконец, исследования региональной конвергенции в России показывают, что автоматическое выравнивание идет медленно. В работе А. Ощепкова, Х. Леманна и М. Дж. Сильваньи установлена скорость конвергенции порядка 2,2% в год, при этом межрегиональная миграция и пространственные взаимосвязи способствуют сближению, тогда как вклад человеческого капитала в разных спецификациях модели оказывается неоднозначным [8] (Oshchepkov et al., 2023). Следовательно, рыночные механизмы и естественная динамика роста сами по себе не гарантируют своевременного преодоления региональной бедности и связанных с ней угроз безопасности.

Обсуждение

Полученные результаты позволяют уточнить содержание категории «экономическая безопасность региона». В узком понимании она ассоциируется со стабильностью бюджета, производства и занятости. Однако в условиях воспроизводящейся бедности такая трактовка оказывается недостаточной. Экономическая безопасность региона должна рассматриваться как способность территории обеспечивать устойчивое воспроизводство человеческого, производственного и институционального потенциала без накопления критических внутренних диспропорций. Если регион систематически воспроизводит низкие доходы, ослабление человеческого капитала, зависимость от внешнего перераспределения и инфраструктурную депривацию, то даже при формальном сохранении макроустойчивости его экономическая безопасность остается подорванной [4, 5, 9] (Bobkov et al., 2012; Lipatova et al., 2016; Zubarevich et al., 2024).

С этой точки зрения бедность выступает не периферийным индикатором неблагополучия, а системообразующим узлом региональных рисков. Она сокращает внутренний спрос, снижает инвестиционные стимулы, ухудшает качество рабочей силы, усиливает демографический отток или, напротив, закрепляет вынужденную территориальную немобильность населения, уменьшает возможности формирования собственных бюджетных доходов региона и одновременно повышает затраты на поддержание социальной устойчивости. Поэтому борьба с бедностью в отстающих регионах не должна сводиться к поддержанию минимального уровня потребления; она должна быть встроена в стратегию обеспечения региональной экономической безопасности.

Практический вывод состоит в том, что эффективная политика должна воздействовать одновременно на несколько контуров кумулятивной причинности. Во-первых, требуется расширение базы продуктивной занятости и поддержка экономической диверсификации. Во-вторых, необходима адресная инвестиция в человеческий капитал в бедных и периферийных территориях. В-третьих, должны снижаться барьеры пространственной мобильности и инфраструктурной изоляции. В-четвертых, межбюджетное выравнивание и социальные расходы следует увязывать не только с текущим потреблением, но и с долгосрочным укреплением собственной доходной базы региона. В-пятых, в контур анализа и регулирования необходимо включать неденежные формы депривации, в том числе энергетическая необеспеченность [3, 6, 7, 10, 20] (Guriev et al., 2015; Martinez-Vazquez et al., 2008; Dorofeev, 2023; Yoon, 2024; Usmanov et al., 2024).

Заключение

Таким образом, экономика неравенства на региональном уровне раскрывается через механизм кумулятивной причинности, при котором исходные различия в доходах, качестве среды и институциональных возможностях не исчезают автоматически, а трансформируются в устойчивую систему воспроизводства бедности. В российских условиях эта система поддерживается сочетанием производственно-доходной асимметрии, ограничений человеческого капитала, пространственных барьеров миграции, слабости локальной бюджетной базы и инфраструктурной депривации.

Бедность, следовательно, должна рассматриваться как системная проблема обеспечения экономической безопасности региона. Она не только отражает уровень социального неблагополучия, но и подрывает способность территории к устойчивому развитию, адаптации к кризисам и расширенному воспроизводству. Теоретический и практический смысл такого подхода состоит в переходе от компенсации последствий бедности к разрыву контуров ее самовоспроизводства, что соответствует логике современной региональной политики и задачам снижения социально-экономической дифференциации.