Креативный сектор арктических регионов России в региональной экономике: модель оценки условий функционирования с учетом арктической специфики

Актуальность и обоснование постановки задачи

Арктические регионы Российской Федерации сохраняют устойчивую зависимость от добывающей специализации: по расчётным данным, совокупный ВРП арктических субъектов составляет около 9,7 трлн руб. (6,2 % суммарного ВРП страны), при этом добывающая промышленность формирует порядка 57,6 % ВРП арктических территорий [1]. Структурная моноспециализация сочетается с выраженной депопуляцией трудовой базы и сжатием возможностей для диверсификации занятости вне сырьевого контура.

К началу 2026 г. повестка развития креативных индустрий закреплена в системе федеральных инструментов поддержки. Федеральный закон от 08.08.2024 № 330-ФЗ «О развитии креативных (творческих) индустрий» [1] зафиксировал предмет регулирования и базовую терминологию. Постановление Правительства РФ от 08.05.2025 № 617 [2] ввело порядок формирования единого реестра субъектов креативных (творческих) индустрий. Постановление от 30.05.2025 № 789 [3] установило критерии признания территории креативным кластером. Концепция до 2030 г. [4] и Стратегия пространственного развития до 2030 г. с прогнозом до 2036 г. [5] переводят эту повестку из культурной плоскости в плоскость региональной экономической политики. Приказами Минэкономразвития № 266 [6], № 487 [7] и № 260 [8] созданы методические условия для статистического учёта и мониторинга сектора.

Принципиально важным является то, что действующая нормативная рамка изначально ориентирована на крупные городские агломерации: концепция [4] прямо указывает на «крупные и крупнейшие городские агломерации» как основной объект применения. Это создаёт институциональный разрыв: для арктических территорий, где агломерационный эффект объективно отсутствует, готовые индексы и показатели не работают. Тем самым необходимость специальной модели оценки для Арктики обусловлена не только академически, но и нормативно.

Методология исследования базируется на положениях теории креативной экономики и регионального развития. Теоретическую основу составляют концепции креативного класса Р. Флориды, капитализации нематериальных активов Дж. Хокинса, а также подходы к анализу пространственной дифференциации и институциональных условий экономического роста в арктических регионах России. Существенное значение имеют и исследования, рассматривающие роль внешнего спроса, цифровых каналов дистрибуции и механизмов поддержки в условиях ограниченности локальных рынков.

Цель статьи заключается в разработке и верификации модели оценки арктического креативного сектора как дополнительного фактора занятости и сервисной активности с учетом особенностей хозяйствования в Арктике, а также в демонстрации ее применимости для обоснования выбора инструментов региональной политики. Для достижения поставленной цели использованы системный и сравнительный анализ, метод композитного индексирования с нормализацией по схеме min–max и экономико-статистические методы, включая корреляционный анализ. Эмпирическую базу составили открытые данные официальной статистики Росстата, ЕМИСС и ФНС.

Почему арктический креативный сектор требует собственной модели оценки?

Теоретическая база исследования арктического креативного сектора складывается на пересечении концепций креативной экономики, пространственного развития и региональной адаптации хозяйственных моделей. В работах Р. Флориды (2011) [27] развитие креативной экономики объясняется концентрацией человеческого капитала, разнообразием городской среды и агломерационными эффектами, тогда как Дж. Хокинс (2011) [30] рассматривает креативную экономику как сферу капитализации идей, знаний и иных нематериальных активов. Эти подходы сохраняют теоретическую значимость и для настоящего исследования, однако их применение к Арктике требует существенного пересмотра. Если у Р. Флориды ключевым условием выступает плотность взаимодействий, то для арктических территорий определяющим становится прямо противоположный параметр — способность сохранять экономическую активность в условиях пространственной разреженности. В свою очередь, концепция Дж. Хокинса оказывается более продуктивной для арктического анализа, поскольку позволяет рассматривать локальные культурные, этнические и сервисные практики как потенциально капитализируемый ресурс. Вместе с тем и она нуждается в дополнении: в Арктике сам по себе нематериальный актив не становится источником дохода без инфраструктуры доступа, цифрового канала и внешнего спроса. В этом отношении принципиально важна позиция Р. Хестанова (2018) [29], утверждающего отсутствие универсальной модели развития креативных индустрий. Для целей настоящей статьи этот тезис имеет не декларативное, а методологическое значение: он позволяет обосновать, что арктический креативный сектор не должен оцениваться по критериям, выработанным для крупных городских агломераций.

Российские исследования показывают, что развитие креативной экономики определяется не только наличием творческого ресурса, но и характером среды, в которой этот ресурс получает экономическую реализацию. Т.В. Абанкина, Е.А. Николаенко, В.В. Романова, И.В. Щербакова (2021) [10] связывают динамику креативных индустрий с институциональной организацией и структурой спроса, а Т.В. Абанкина, А.В. Мацкевич, В.В. Романова (2022) [9] показывают высокую чувствительность сектора к внешним шокам и изменению потребительских практик. В аналитическом плане значим не только сам вывод о зависимости сектора от среды, но и то, что в арктическом контексте эта зависимость усиливается. Если в крупных центрах сокращение локального спроса может компенсироваться масштабом рынка и агломерационными эффектами, то в Арктике ограниченность спроса сразу ставит вопрос о внешних каналах сбыта. Тем самым выводы названных авторов в северных условиях получают более жёсткую интерпретацию: устойчивость креативного сектора определяется не объёмом локального потребления как таковым, а способностью институционально и технологически преодолевать его ограниченность. К этому же выводу подводят работы О.Е. Акимовой, С.К. Волкова, А.Б. Симонова (2022) [12], где рост сектора связывается с доступом к рынкам и инструментам развития, а также исследование А.А. Аузана, А.И. Бахтигараевой, В.А. Брызгалина (2023) [14], в котором подчёркивается роль координационных институтов. В совокупности эти публикации позволяют утверждать, что для Арктики институциональная поддержка не является вторичным фактором, а выступает базовым условием превращения креативной активности в устойчивую экономическую практику.

Методологический интерес представляет работа Р.Ф. Аюпова (2012) [15], трактующая креативный потенциал как комплексную характеристику инновационного развития. Однако применительно к арктическим территориям такой подход оказывается недостаточным, поскольку фиксирует ресурсную сторону явления, но не раскрывает условий его хозяйственной реализуемости. Для Арктики это принципиально: наличие культурного, кадрового или творческого потенциала само по себе ещё не означает возможности его экономической конверсии. Именно поэтому более продуктивным для настоящего исследования является соединение ресурсного подхода с пространственно-инфраструктурным анализом. Такое направление прослеживается в работах А.В. Михайловой (2018) [24], где цифровая и креативная экономика осмысляются как взаимосвязанные формы пространственной трансформации, а также в публикациях Г.А. Карповой и А.В. Михайловой (2025) [17], (2026) [18], (2025) [19], где креативная экономика в Арктике рассматривается как форма диверсификации, основанная на сервисной активности, организационной гибкости и использовании нематериальных ресурсов территории. Существенно, что в этих работах креативный сектор интерпретируется не как периферийное дополнение к сырьевой специализации, а как адаптационный механизм, значимый именно в условиях ограниченных альтернатив занятости. Аналогичную аналитическую линию развивают А.В. Михайлова, Г.А. Карпова, Т.Т. Захаров (2025) [23], предлагая мультипликативную модель оценки потенциала креатосферы, и А.В. Михайлова, Л.Н. Попова (2020) [22], показывая роль цифровых решений в устойчивости малых хозяйствующих субъектов. Значение этих исследований для настоящей статьи состоит в том, что они смещают акцент с описания сектора на анализ его функциональных условий. Отсюда вытекает авторская позиция: в арктическом случае объектом анализа должен быть не просто масштаб креативной активности, а совокупность факторов, делающих её возможной, воспроизводимой и экономически результативной. В этом же ключе важно исследование Г.А. Карповой, А.В. Михайловой (2025) [38], посвящённое креативному туризму в арктических регионах, поскольку оно демонстрирует, что именно сервисный формат способен выступать каналом капитализации локального культурного ресурса.

Литература по арктическому развитию показывает, что ограничения креативного сектора имеют системный характер и не сводятся к проблеме отраслевой недоразвитости. С.А. Агарков (2022) [11] показывает, что инновационные процессы в Арктике разворачиваются в условиях особой пространственной организации и повышенной стоимости решений. Е.Н. Андреева, Е.П. Воронина, Л.Н. Ильина (2019) [13] доказывают невозможность прямого переноса на Север моделей, сформированных для более плотных и транспортно связанных территорий. Н.В. Говорова (2017) [16], Е.А. Корчак (2022) [20] и Ф.Х. Соколова (2015) [26] с разных сторон показывают демографические ограничения Арктики: сужение трудовой базы, риски воспроизводства молодёжного потенциала, специфику этнодемографической структуры. Аналитический смысл обращения к этим работам состоит в том, что они позволяют рассматривать слабость креативного сектора не как следствие недостаточной предпринимательской инициативы, а как результат действия более глубоких ограничителей — пространственных, демографических и инфраструктурных. Следовательно, оценка креативного сектора в Арктике не может ограничиваться числом предприятий, занятых или объёмом выпуска; она должна учитывать и условия воспроизводства кадровой, культурной и сервисной базы.

Особое значение для настоящего исследования имеют работы, связывающие хозяйственную результативность северных территорий с логистической и сетевой связанностью. С.Н. Леонов, Е.А. Заостровских (2023) [21] рассматривают северный завоз и транспортную связанность как самостоятельный фактор реализуемости хозяйственных проектов. А.Н. Пилясов, Н.Ю. Замятина (2016) [25] показывают, что арктическое предпринимательство зависит от узости рынков, мобильности ресурсов и качества локальных сетей. Д. Гриценко, Е. Ефимова (2020) [36] фактически дополняют этот вывод, показывая, что ресурсная специализация сама по себе не гарантирует расширения локальных экономических эффектов. В сопоставлении эти исследования важны тем, что переводят анализ из отраслевой плоскости в плоскость связанности. Для креативного сектора это особенно значимо: культурный продукт, ремесленная практика, туристский сервис или цифровой контент становятся экономически значимыми не тогда, когда просто существуют на территории, а тогда, когда встроены в систему обмена, логистики, коммуникации и спроса. Поэтому авторская интерпретация состоит в следующем: ключевая проблема арктического креативного сектора — не дефицит содержания, а дефицит каналов его превращения в устойчивый доход и занятость.

Работы, посвящённые туризму и культурно-сервисным форматам, уточняют механизмы такой конверсии. А.В. Ханина (2023) [28], Д.А. Цапук, Ю.Ю. Щегольков (2024) [31], Н.В. Шабалина, Е.С. Каширина (2024) [33] показывают, что креативный туризм способен расширять спектр локальной экономической активности малых территорий. Т.В. Черевичко, Т.В. Темякова (2022) [32] подчёркивают роль цифровизации в продвижении креативно-туристских продуктов. Однако для Арктики эти выводы требуют дополнительного уточнения. В северных регионах туризм и событийные форматы не следует рассматривать как самодостаточную модель роста, их результат зависит от того, насколько они встроены в более широкую инфраструктуру доступности, цифрового продвижения и внешнего спроса. Для Арктики важен не сам факт наличия культурного события или туристского продукта, а его способность преодолевать территориальную замкнутость и превращаться в экономически воспроизводимую форму деятельности.

Такую интерпретацию поддерживает и зарубежная литература. Дж.С. Чен, Я.-Л. Чен (2016) [34] показывают, что в арктических дестинациях результативность определяется устранением разрыва между ожиданиями и фактическим качеством услуг. С. Фокс, Х. Хантингтон (2024) [35] рассматривают обмен знаниями с локальными сообществами как условие устойчивых инноваций. М. Кугейко (2025) [39] подчёркивает, что эффекты туризма в арктических сообществах возникают лишь при встроенности в местный контекст. К. Рен, Й. Тхор, М. Асгейрссон (2024) [40] акцентируют связанность как ключевое условие арктического туристского развития. Ц. Хао, Х. Го, Т. Юй, В. Сяолань (2024) [37] показывают значение подготовки кадров для цифровых креативных индустрий. Если рассматривать эти исследования в совокупности, становится очевидно, что арктический креативный сектор опирается не на один доминирующий фактор, а на сочетание трёх взаимосвязанных оснований: локального культурного содержания, каналов внешней связанности и кадровой воспроизводимости. Именно такая трёхзвенная логика, по нашему мнению, наиболее точно отражает специфику северных территорий и должна быть положена в основу оценочной модели.

Таким образом, анализ литературы показывает, что научные исследования содержат значительный массив результатов по отдельным аспектам проблемы, однако не формируют целостной модели оценки арктического креативного сектора. Авторская позиция заключается в том, что для Арктики необходима специальная модель оценки, в которой предметом анализа выступают не агломерационные характеристики плотности и концентрации, а условия функционирования сектора: транспортная доступность, устойчивость базовой инфраструктуры, цифровые каналы выхода на внешний рынок и локальная культурно-кадровая база.

Арктическая специфика вместо агломерационных характеристик

Рабочей категорией исследования выступает понятие «арктический креативный сектор» — совокупность видов экономической деятельности, создающих экономическую ценность преимущественно на основе культурных, творческих, этнокультурных и иных нематериальных ресурсов арктической территории РФ. Использование этого понятия вместо более узкой категории «креативные индустрии» обусловлено спецификой Арктики: основу сектора здесь составляют не крупные кластеризованные предприятия городского типа, а гибридные сервисные форматы с преобладанием малых и проектных форм — ремёсла и этнодизайн, локальные культурные события, гастрономические сервисы, производство медиаконтента, туризм впечатлений, цифровые сервисы. Данная категория позволяет включить в анализ проектную занятость, самозанятость (ОКВЭД 74 и 90 по данным ФНС), локальные ремесленные практики и событийные форматы, характерные для условий малонаселённости, пространственной дисперсности и сезонности. Методологически расчёт соотнесён с подходами Р.Ф. Аюпова к комплексной оценке креативного потенциала [15], но адаптирован к арктической специфике.

Принципиальным обоснованием для расчёта авторского индекса служит следующее. Существующие федеральные методики — в частности, Приказ № 487 [7] — ориентированы на общие показатели вклада сектора в ВРП и занятость, что не позволяет выявить, какой именно блок — физическая доступность, цифровая связанность или кадровая база — является узким местом для каждой конкретной арктической территории. Авторский композитный индекс (Iкомп) создан именно для этой цели и рассчитывается не по общим характеристикам регионального развития, а исключительно по показателям, непосредственно влияющим на возможность функционирования локальных сервисных, культурных, ремесленных, медийных и цифровых форм занятости.

Структура индекса включает три субиндекса, каждый из которых отвечает на конкретный диагностический вопрос (таб.1). Блок 1 (пространственно-инфраструктурный): реализуема ли физически любая форма сервисной и креативной деятельности в конкретной арктической территории? Блок 2 (цифрово-институциональный): может ли КС выйти за пределы ограниченного локального рынка и получить организационную поддержку? Блок 3 (культурно-образовательный): есть ли воспроизводственная база — учреждения культуры, событийная активность, подготовка кадров?

Формула расчёта: xnorm = (xi − xmin) / (xmax − xmin), где xi — фактическое значение показателя в регионе, xmin и xmax — минимальное и максимальное значения по совокупности арктических регионов за соответствующий год. Субиндексы: Iпростр-инфр = (x1 + x2 + x3)/3; Iцифр-инст = (x4 + x5 + x6)/3; Iкульт-обр = (x7 + x8 + x9)/3. Итоговый индекс: Iкомп = (Iпростр-инфр + Iцифр-инст + Iкульт-обр)/3.

Таблица 1 — Состав авторского индекса условий функционирования арктического КС: коды ОКВЭД 2, показатели и источники данных

Принципиальное отличие предлагаемой структуры от агломерационных индексов: Блок 1 фиксирует не близость к агломерационным центрам, а доступность удалённых территорий и базовые условия ведения деятельности вне крупных городов. Блок 2 учитывает не просто число предприятий КИ, а их способность выходить за пределы локального рынка через цифровые каналы — ключевой компенсатор малой ёмкости арктического рынка. Блок 3 отражает воспроизводственный потенциал, специфичный для арктического этнокультурного наследия.

Эмпирические результаты исследования

В расчёт включены девять арктических субъектов РФ: Республика Карелия, Республика Коми, Архангельская область, Ненецкий АО, Мурманская область, ЯНАО, Красноярский край, Республика Саха (Якутия) и Чукотский АО. Информационную базу составили данные Росстата и ЕМИСС, сведения ФНС России из реестра МСП, ведомственная статистика Минкультуры России (АИС «Статистика»), материалы региональных органов власти и результаты экспертного анкетирования 2022–2024 гг. (n=100).

Усреднённые значения Iкомп и субиндексов по совокупности девяти регионов в начальной и конечной точках расчётного периода. Значения представляют собой среднее арифметическое нормированных оценок по всей группе (таб. 2).

Таблица 2. – Средние значения композитного индекса и субиндексов условий функционирования креативного сектора в арктических регионах Российской Федерации в 2021 и 2025 гг.

Данные таблицы 2 показывают, что в 2021–2025 гг. в арктических регионах Российской Федерации наблюдалось общее улучшение условий функционирования креативного сектора: среднее значение композитного индекса увеличилось с 0,43 до 0,54. Вместе с тем динамика носит неоднородный характер, поскольку рост средних значений не устраняет межрегиональные различия и не снимает структурный дисбаланс между отдельными блоками условий. Наиболее слабым элементом в течение всего периода оставался пространственно-инфраструктурный субиндекс, выросший с 0,37 до 0,48. Это особенно показательно для Чукотского автономного округа, Ненецкого автономного округа и удалённых арктических территорий Республики Саха (Якутия), где ограниченная транспортная доступность, высокая стоимость логистики и зависимость от сезонных схем завоза продолжают сдерживать развитие локальных сервисных и креативных форм занятости. Даже при наличии культурного ресурса и отдельных предпринимательских инициатив именно инфраструктурные ограничения во многих случаях не позволяют перевести их в устойчивую экономическую деятельность. Для этих территорий слабость пространственно-инфраструктурного блока означает, что расширение креативного сектора напрямую зависит не столько от масштабов культурной активности, сколько от базовых условий доступности и жизнеобеспечения.

Наибольший прирост зафиксирован по цифрово-институциональному субиндексу, который увеличился с 0,43 до 0,54. Такая динамика наиболее вероятно отражает усиление цифровых каналов деятельности и формирование институтов поддержки в тех субъектах, где креативный сектор способен компенсировать узость локального рынка за счёт внешнего спроса. Наиболее наглядно это проявляется в Республике Саха (Якутия), где развитие медиапроизводства, цифрового контента и креативного предпринимательства формирует более зрелую модель выхода за пределы локального потребления. В Мурманской области и Красноярском крае положительная динамика данного блока связана не только с цифровыми сегментами, но и с более развитой институциональной средой, позволяющей встраивать креативный сектор в общую систему региональной поддержки предпринимательства. Тем самым именно цифрово-институциональный блок выступает сегодня главным механизмом адаптации креативного сектора к арктическим ограничениям.

Культурно-образовательный субиндекс сохранял наиболее высокие значения на протяжении всего периода — его средний уровень вырос с 0,51 до 0,60. Однако для арктических регионов РФ это не означает автоматической экономической реализации имеющегося потенциала. Наиболее показателен пример Республики Коми и Архангельской области, где наличие культурной базы, учреждений и кадровых ресурсов само по себе ещё не обеспечивает сопоставимого расширения рыночной активности в креативном секторе. Аналогичная ситуация частично характерна и для Ненецкого автономного округа, где этнокультурный ресурс значим, но его капитализация ограничивается узостью внутреннего спроса и недостаточной развитостью каналов продвижения. В этом смысле высокие значения культурно-образовательного субиндекса следует интерпретировать не как свидетельство уже достигнутой экономической результативности, а как наличие базы, требующей дополнительных механизмов конверсии в занятость, самозанятость и сервисную активность.

Таким образом, усреднённые значения по группе арктических регионов РФ фиксируют не просто положительный тренд, а различие траекторий развития. Для Мурманской области и Красноярского края более характерна модель относительной сбалансированности условий с опорой на инфраструктуру и институциональную среду. Для Республики Саха (Якутия) — модель цифрового и медийного лидерства при сохранении внутренних пространственных ограничений. Для Ненецкого и Чукотского автономных округов — модель жёсткой зависимости креативного сектора от инфраструктурной связанности и внешних каналов сбыта. Для Республики Коми и Архангельской области — ситуация, при которой культурный потенциал опережает фактическую хозяйственную конверсию. Именно эта межрегиональная неоднородность подтверждает необходимость дифференцированного подхода к региональной политике в сфере развития арктического креативного сектора.

Региональная дифференциация и практическое применение модели

Практическое значение авторской модели состоит в том, что она позволяет выявлять ключевые ограничения развития креативного сектора в каждом арктическом регионе РФ. Сопоставление субиндексов показывает, какой именно блок – пространственно-инфраструктурный, цифрово-институциональный или культурно-образовательный – выступает ведущим ограничителем, тем самым создавая основу для более адресного выбора мер поддержки.

Модель также позволяет проводить сравнительную группировку арктических субъектов по конфигурации субиндексов. Доходы, занятость и уровень безработицы в этом случае выступают не самостоятельными критериями классификации, а контекстными показателями, позволяющими точнее интерпретировать различия в условиях функционирования креативного сектора.

Анализ региональных профилей позволяет сформулировать дифференцированную конфигурацию инструментов региональной политики по четырём типам арктических территорий. Для регионов-хабов (Мурманская область, Красноярский край) приоритетны масштабирование туристской и медийной инфраструктуры, расширение участия в реестре субъектов креативных (творческих) индустрий [2] и развитие креативных кластеров [3]. Для медийных лидеров, прежде всего Республики Саха (Якутия), значимы тиражирование успешных практик и поддержка межрегионального обмена в логике Стратегии пространственного развития [5]. Для территорий с выраженным этнокультурным потенциалом и узким рынком (Ненецкий АО, Чукотский АО) приоритетом становится развитие цифровых каналов продвижения и поддержка самозанятости. Для депопулирующих регионов с выраженной культурной базой (Республика Коми, Архангельская область) ключевой задачей выступает перевод культурного потенциала в коммерчески реализуемые событийные и сервисные форматы при одновременном удержании кадровой базы в логике Приказа № 260 [8].

Ограничения исследования обусловлены, в первую очередь, прокси-характером ряда используемых показателей: в частности, транспортная доступность населённых пунктов оценивалась по данным реестра маршрутов, тогда как фактические паттерны мобильности в расчёт не включались. Кроме того, формат статьи предопределил концентрацию на индексной модели и сравнительной интерпретации результатов, без детальной экспликации вспомогательных статистических процедур.

Заключение

Проведённое исследование подтвердило, что арктический креативный сектор формирует самостоятельную нишу занятости, предпринимательской активности и сервисной деятельности в условиях пространственной разреженности, структурно ограниченного локального спроса и высокой инфраструктурной стоимости. В этих условиях он функционирует не как замена базовой сырьевой специализации арктических регионов, а как её дополнение, расширяющее возможности экономической реализации локальных культурных, этнокультурных и цифровых ресурсов.

Разработанная модель оценки направлена на диагностику условий функционирования сектора — транспортной доступности, инфраструктурной устойчивости, цифровых каналов выхода на внешние рынки и культурно-кадровой базы — и тем самым точнее соответствует арктической специфике, нежели агломерационные подходы. Проведённые расчёты выявили структурную несбалансированность условий функционирования арктического креативного сектора. Пространственно-инфраструктурные ограничения продолжают выполнять сдерживающую функцию, тогда как имеющийся в ряде регионов культурный потенциал не приводит к сопоставимому экономическому эффекту. Это указывает на необходимость адресной региональной политики.

Практическое применение модели в арктических регионах РФ предполагает реализацию дифференцированных мер. Для территорий с наиболее острыми инфраструктурными барьерами, прежде всего Чукотского автономного округа и отдельных удалённых арктических территорий Республики Саха (Якутия), приоритетное значение имеют повышение транспортной доступности и развитие базовой сервисной инфраструктуры. Для регионов, располагающих более высоким культурным потенциалом, включая Архангельскую область, Республику Коми и Республику Саха (Якутия), первоочередными становятся меры, направленные на его экономическую конвертацию через цифровые каналы продвижения и инструменты поддержки креативного предпринимательства. Для субъектов с узким локальным рынком, прежде всего Ненецкого автономного округа, Чукотского автономного округа, Ямало-Ненецкого автономного округа и Мурманской области, ключевую роль играют инструменты расширения внешнего спроса, в том числе онлайн-продажи, межрегиональная кооперация и адресная поддержка самозанятости в креативных сегментах.

Перспективы дальнейших исследований связаны с развитием модели на муниципальном уровне, расширением учёта форм занятости в креативном секторе и углублением анализа временной динамики показателей. Это позволит точнее интерпретировать выявленные зависимости и создать программный инструмент для использования модели в системе регионального управления.

[1] Развитие арктической зоны Российской Федерации // https://vostokgosplan.ru/wp-content/uploads/digest_arctic_2025.pdf (дата обращения 15.03.2026)