Amid the transformation of the global economic order, growing geo-economic fragmentation, and Russia's reorientation of its foreign economic relations toward the Asia-Pacific region, both academic and practical interest in Eastern models of spatial development has increased substantially. Throughout the second half of the 20th and the early 21st century, the Chinese, Japanese, South Korean, Singaporean, and Indian schools of spatial planning have demonstrated a stable capacity to combine directive strategic planning with the adaptability of regional economic systems to external shocks. Studying this experience is particularly relevant for Russian practice as a source of comparable models for governing large, heterogeneous, and rapidly changing territories. It allows spatial planning to be viewed not only as a mechanism for allocating infrastructure and productive forces but also as a system for the continuous adaptation of public policy to demographic, environmental, climatic, and socio-economic challenges. The study finds that Eastern concepts of spatial development produce a distinctive pattern of mutual determination: a strong state establishes the framework for strategic planning through five-year plans, master plans for territorial development, and zoning, while the sustainability achieved by regional systems, — including reduced interregional inequality, environmental balance, and technological sovereignty, in turn shapes subsequent planning cycles. Common features of Eastern schools of thought have been identified. They include a directive approach, the functional zoning of territory, the integration of historical and civilizational factors, and catch-up modernization, alongside significant national differences. The possibilities for adapting selected Eastern instruments, such as major functional zones, the compact city concept, technopolises, and key settlements, to Russia's Spatial Development Strategy until 2030 have been systematized. The findings may be used in the development of state programs for spatial and strategic planning, as well as in academic courses on regional economics and public administration.
В условиях трансформации мирового экономического порядка, усиления геоэкономической фрагментации и ориентации внешнеэкономических связей России в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона существенно возрастает исследовательский и практический интерес к восточным моделям пространственного развития. Китайская, японская, южнокорейская, сингапурская и индийская школы пространственного планирования на протяжении второй половины XX - начала XXI века продемонстрировали устойчивую способность сочетать директивное стратегическое планирование с адаптивностью региональных экономических систем к внешнему влиянию. Изучение данного опыта значимо для российской практики прежде всего, как источник сопоставимых моделей управления крупными, неоднородными и динамично меняющимися территориями. Оно позволяет рассматривать пространственное планирование не только как механизм размещения инфраструктуры и производительных сил, но и как систему постоянной адаптации государственной политики к демографическим, экологическим, климатическим и социально-экономическим вызовам. Установлено, что восточные концепции пространственного развития формируют особый тип взаимной детерминации: сильное государство определяет рамки стратегического планирования (пятилетние планы, генеральные планы территориального развития, зонирование), тогда как достигаемая устойчивость региональных систем (снижение межрегионального неравенства, экологическая сбалансированность, технологический суверенитет) в свою очередь корректирует последующие циклы планирования. Выявлены общие черты восточных школ - директивность, зонирование территории по функциональному признаку, интеграция историко-цивилизационных факторов и догоняющая модернизация, а также их существенные национальные различия. Систематизированы возможности адаптации отдельных восточных инструментов (главные функциональные зоны, компактный город, технополисы, опорные населенные пункты) к российской Стратегии пространственного развития до 2030 года. Полученные результаты могут быть использованы при разработке государственных программ пространственного и стратегического планирования, а также в образовательных курсах по региональной экономике и государственному управлению